Наблюдения эмигранта: моя вина за хорошую жизнь

Девять лет назад я уехал из Краснодара, с родной мне Кубани, и поселился в Австрии. Почти с первых дней здесь я веду блог об эмиграции, и за это время он менялся вместе со мной. Поначалу мне хотелось сохранить возникавшие впечатления от непривычной жизни. С годами я стал внимательнее присматриваться к собственным реакциям, которые прежде казались мне совершенно естественными.

В последнее время я стал осторожнее говорить о хорошем, что происходит в моей жизни. Сама радость даётся мне легко, однако поделиться ею с окружающими бывает почему-то неловко. Иногда я ловлю себя на желании рассказать обо всём чуть сдержаннее, словно так моё довольство собственной жизнью будет выглядеть приличнее. Между тем, что я чувствую, и рассказом об этом возникает пауза, которой раньше, кажется, не было. С каких пор собственное счастье приходится сначала пропускать через редактора?

Когда счастье приходится объяснять

В обсуждениях и комментариях к блогу я не раз сталкивался с раздражением в ответ на рассказ о чём-то хорошем. Собеседник слышал в моих словах хвастовство, а иногда принимался убеждать меня, что радоваться, собственно, нечему и что я слишком доволен происходящим со мной. Поначалу такие реакции меня удивляли, ведь я говорил о том, что принесло позитивные эмоции мне самому. Я не вкладывал в свои слова никакого скрытого послания и уж тем более не собирался сравнивать собственную жизнь с чужой.

Большую часть тех разговоров я давно забыл и теперь едва ли смог бы объяснить, что стояло за чужой резкостью. Доброжелательных откликов тоже было немало, однако отдельные неприятные фразы сохранились в памяти куда отчётливее и порой всплывают в голове спустя годы, когда я уже почти ничего не помню об обстоятельствах самого разговора.

Делясь удачным результатом, я всё чаще подчёркивал, как тяжело он мне дался, словно право на радость требовалось подтвердить затраченными усилиями. Неприятные разговоры оставались в прошлом, однако я продолжал вести себя так, будто всё ещё должен был отвечать на высказанные тогда претензии. Долго я не замечал, насколько привычным стало это поведение, пока однажды не поймал себя на том, что оправдываю собственное счастье перед людьми, которые ещё ничего у меня не спросили.

Человек, продолжающий спорить у меня в голове

Когда я садился писать, передо мной словно возникал читатель, который заранее видел во мне самодовольного эмигранта, удобно устроившегося в благополучной Австрии. Я представлял, как он прочтёт мои слова и обнаружит в обычном рассказе о хорошем равнодушие к чужим трудностям.

Иногда я убирал из текста фразу, которая казалась мне совершенно естественной, поскольку уже предполагал, что её могут понять превратно. На её месте появлялось осторожное пояснение, в котором я старался убедить читателя, что вовсе не собираюсь хвастаться.

Разумом я понимаю, что читатель воспринимает мои слова через собственный опыт, о котором мне обычно мало что известно. Даже самая точная формулировка может напомнить ему о чём-то своём и приобрести смысл, которого я в неё не вкладывал. Я могу пояснить свои намерения, но полностью управлять тем, как меня услышат, всё равно невозможно.

«Счастье любит тишину»

Сама мысль, что о хорошем лучше помалкивать, была знакома мне задолго до эмиграции. Я вырос на Кубани, в среде, где опасение вызвать чужую зависть тесно переплеталось с верой в сглаз. О своей удаче советовали рассказывать осторожно, а о том, что ещё только должно было случиться, лучше было вообще не говорить. Я слышал эти предостережения с детства и позднее узнавал их в поведении взрослых. Фраза «счастье любит тишину» звучала на этом фоне настолько привычно, что редко возникал сам вопрос, почему счастью вообще полагается прятаться.

При этом в России вполне принято демонстрировать успех, особенно когда он выражен в понятных окружающим знаках достатка. Дорогая покупка позволяет судить о положении человека и сравнивать его со своим, поэтому даже чужая зависть здесь укладывается в привычный порядок вещей. Со спокойным признанием «я доволен своей жизнью» всё сложнее. Человек может быть счастлив рядом с тем, кого любит, и ценить эту близость выше всего, что принято считать свидетельством успеха. Такому довольству трудно найти место в знакомом соревновании, где каждый должен понимать, кого он обогнал и от кого отстаёт.

Человек рассказывает, что купил квартиру, и тут же добавляет, что она маленькая. Такую привычку сопровождать хорошую новость небольшой жалобой я про себя давно называю «безопасным негативом». Оговорка словно делает чужую удачу менее вызывающей, поскольку собеседнику сразу дают понять, что и у счастливого владельца квартиры нашёлся повод для недовольства.

Позднее я нашёл любопытное объяснение этой привычки в книге американского антрополога Нэнси Рис «Русские разговоры». Изучая повседневное общение москвичей в конце перестройки, она описала особый жанр — «литании», развёрнутые сетования на житейские трудности. Такие рассказы помогали собеседникам почувствовать общность своей судьбы, найти понимание среди людей, которым знакома та же жизнь. Жалоба становилась способом сблизиться. Когда я читал об этом, мне многое становилось понятнее в знакомой с детства манере общения. Если люди привыкли чувствовать себя своими через совместное недовольство, открытая радость одного из них может нарушить эту близость — он словно перестаёт участвовать в разговоре, который до этого всех объединял.

В России я довольно рано научился относиться к этим правилам без особого почтения. Я чувствовал себя дома, и мне было сравнительно легко обходиться без подобных ритуалов, говорить о своей жизни так, как я сам её воспринимал. Чужие представления о том, сколько радости прилично показывать, редко заставляли меня сдерживаться. Если кому-то моё довольство жизнью мешало, я оставлял это раздражение тому, кто его испытывал.

Как должен выглядеть правильный эмигрант

После переезда я стал замечать, что окружающие порой заранее решают, как мне полагается переживать эмиграцию. Они готовы услышать о том, как тяжело даётся привыкание к другой стране, и мне самому этот опыт хорошо знаком. Однако спокойное признание, что я доволен своей новой жизнью, иногда вызывает куда больше вопросов, чем рассказ о трудностях.

В разговорах с австрийцами я открыто говорил, что чувствую себя здесь лучше, чем когда-то в России. Мне казалось, что человеку, родившемуся в этой стране, будет приятно услышать такой благодарный отзыв о ней. Однако иногда собеседник словно начинал искать особое объяснение моему довольству, будто за ним обязательно стояли какие-то преимущества, которых у него самого не было.

В общении с русскоязычными эмигрантами я сталкивался с другим ожиданием. Для некоторых из них тоска по оставленному дому словно служит обязательным подтверждением верности родине, которого от тебя ждут и спустя много лет после переезда. Признание в том, что новая страна оказалась более подходящим местом для жизни, в таком разговоре может прозвучать почти как измена стране, где ты родился.

Я могу скучать по людям, оставшимся в России, и одновременно быть благодарным за жизнь, которую удалось построить в Австрии. Эти чувства вполне уживаются во мне, поэтому меня удивляет само требование выбирать между ними, чтобы соответствовать чужому представлению о правильном эмигранте.

Война меняет вес обычных слов

После начала полномасштабной войны России против Украины в феврале 2022 года всё это приобрело для меня другой смысл. Война вошла в повседневность и стала присутствовать в ней даже в те часы, когда я занимаюсь совершенно обычными делами. Читая утром новости об обстрелах Киева, Харькова, я переживаю о знакомых, которые остаются там, и о близких моих друзей.

Иногда я долго думаю, стоит ли писать человеку после очередного обстрела. Не хочется вторгаться в его утро с вопросом, на который ему, возможно, уже пришлось отвечать много раз. И всё же через несколько часов я обычно пишу, потому что всё это время продолжаю думать о нём и о его близких. Я нахожусь в безопасности, и мне трудно представить, с каким напряжением живут люди в Украине и те, чьи семьи остаются там. День может сложиться прекрасно, а потом я открываю телефон и читаю об очередном обстреле. Я думаю о знакомых людях, которым сейчас страшно за себя и за близких, и мне становится неловко рассказывать о собственном благополучии.

К этой тревоге примешивается чувство причастности к тому, что делает Россия. Я много лет живу в Австрии и давно определил своё отношение к войне и российской власти, однако порой ловлю себя на ощущении, будто должен отвечать за происходящее на родине. Собственная спокойная жизнь здесь временами вызывает неловкость при мысли о том, сколько горя приносит другим страна, в которой я родился.

Когда сочувствие начинает съедать силы

Долгое время такая осторожность казалась мне естественным проявлением сочувствия. Однако я всё чаще замечаю, что вопрос «уместно ли мне сейчас радоваться?» возвращается по самым обыкновенным поводам, и на постоянные попытки ответить себе уходит всё больше сил.

От того, что я сдерживаю собственную радость, людям, за которых я переживаю, легче не становится. В эмиграции я не раз наблюдал, как постоянное недовольство превращалось в привычный способ смотреть на свою жизнь. Человек всё реже замечал хорошее, словно заранее считал его слишком незначительным, чтобы оно могло изменить его отношение к происходящему.

Замечать своего внутреннего цензора

Внутренний цензор говорит моим голосом, и его требования легко принять за собственные убеждения. Когда я думаю, что о хорошем сейчас лучше помолчать, мне бывает трудно понять, насколько это решение действительно моё и какую роль в нём играет привычка заранее ждать чужого недовольства.

Мне важно научиться замечать, когда я снова начинаю заранее оправдываться. Увидев эту привычку в собственной фразе, я могу задуматься, нужны ли мне эти объяснения, и не торопиться с ответом. Внутреннее требование от этого теряет часть своей безусловности, даже если желание смягчить написанное пока остаётся.

Я продолжаю переживать за людей, которым тяжело, и это чувство остаётся со мной даже в счастливые дни. Мне хотелось бы говорить о своей повседневности так же свободно, как я говорю о том, что меня тревожит, хотя пока это удаётся не всегда. Всё-таки я люблю свою жизнь и хочу радоваться ей без ощущения, что перед кем-то провинился. Но пока идёт война, это сложно.