За годы жизни в эмиграции я всё яснее вижу одну особенность, которая кажется мне важной и для Австрии, и для любой другой страны, куда человек уезжает надолго. Эмиграция плохо сочетается с унынием. Я сейчас говорю не о грусти, не о тоске по дому и не о трудных периодах. Всё перечисленное бывает, и в этом нет ничего странного. Я говорю об унынии как способе жить, о привычке всё время прибедняться, заранее жаловаться, смотреть на новое с подозрением, искать в переменах прежде всего потери и всё мерить старым образцом.

С таким подходом можно долго жить на родине. Более того, в российской среде он часто оказывается социально понятным. Усталый вид, жалобный тон, привычка сразу сообщать, как тебе тяжело, как всё плохо, как мало сил и как вокруг всё несправедливо, — это для многих почти норма. В такой манере есть и защита. Если ты выглядишь замученным, тебя меньше хочется нагружать. Если ты заранее показываешь, что тебе тяжело, у окружающих меньше поводов ждать от тебя бодрости, инициативы, лёгкости. Если ты не слишком демонстрируешь удовольствие от жизни, меньше риск вызвать зависть, раздражение или лишние вопросы. Для многих людей в России это давно стало способом внутренней самообороны.

Проблема начинается в тот момент, когда человек увозит эту стратегию с собой в эмиграцию. Потому что другая страна довольно быстро проверяет, способен ли ты вообще увидеть в ней что-то живое для себя. Способен ли ты дать ей шанс. Способен ли ты признать, что здесь может быть хорошо — не в смысле идеально, а в смысле по-настоящему хорошо именно тебе. И вот тут уныние начинает работать как яд. Оно отнимает внимание, любопытство, силы и готовность принять новую жизнь.

Человек переезжает и продолжает смотреть на всё через старый эталон. Магазины закрыты по воскресеньям — плохо. Запланированный отдых без самоистязания — странно. Спокойное отношение к досугу — подозрительно. Иная бытовая логика — неудобно. Другие правила общения — холодные. Другие границы — обидные. Он будто всё время задаёт один и тот же вопрос: почему здесь не так, как было у меня дома? В этой точке эмиграция начинает буксовать. Новая страна не обязана совпадать с прежней. Она вообще про другое. И если всё время ждать повторения старого, то новое почти обречено раздражать.

Для меня здесь существенна одна мысль. Задача эмиграции состоит совсем не в том, чтобы всеми путями влюбиться в конкретную страну. Австрия может подойти одному человеку и совсем не подойти другому. Кому-то она покажется собранной и надёжной, кому-то — жёсткой, слишком размеренной и чересчур закрытой. Такое бывает. Важнее иное. Эмиграция даёт человеку шанс лучше понять, что именно ему близко, где его среда, какие правила жизни помогают ему расти, а какие ломают. Если первая страна не подошла, можно двигаться дальше: Испания, Чехия, Австралия, Америка — вариантов много. Самая ценная перемена происходит раньше. Человек перестаёт ждать, что чувство дома ему выдадут снаружи в готовом виде. Он учится собирать внутренние опоры в себе.

Именно поэтому эмиграция так тяжело переносит негативный взгляд на жизнь. Уныние требует, чтобы всё вокруг подтверждало знакомую картину мира, чтобы новое место снова доказало: везде одно и то же, везде плохо, ничему радоваться не стоит, расслабляться опасно, довольным быть стыдно. В таком подходе есть ещё один тяжёлый слой — страх признать, что тебе стало лучше. Многим людям трудно вслух сказать, что новая жизнь им подходит. Это сложно по отношению к родителям, родственникам, друзьям, знакомым, оставшимся дома; тяжело выдержать чужую ревность, обиду, чужое «ну, конечно, на чужбине всё равно не своё». Трудно принять простую вещь: новая жизнь тоже может быть настоящей. И если тебе в ней хорошо, это ничего не отнимает у прошлого.

Вот здесь как раз и начинается одна из самых сложных внутренних работ в эмиграции. Человек перестаёт жить в режиме вечной временности. Он уже уехал, но внутри всё ещё сидит на чемодане. Он продолжает объяснять себе, что это пока не жизнь, пока не дом, пока не по-настоящему. В таком состоянии можно находиться долго. Со стороны это выглядит как вечное сравнение, вечное недоверие, вечное прищуривание в сторону нового места. Внутри это часто ощущается как страх привязаться, измениться и признать, что многие старые правила больше не нужны. А ещё, возможно, старые правила были токсичными и вредили человеку всю жизнь. 

Здесь мне помогают наблюдения, которые давно сделали исследователи эмиграции. Например, Жан-Филипп Десьё и Эльке Мёрдок в работе Sense of Belonging: Predictors for Host Country Attachment Among Emigrants писали о том, что чувство связи с новой страной сильнее формируется у тех, кто перестаёт жить в режиме временного пребывания. Для них важны и намерение остаться, и социальная включённость, и участие в жизни вокруг. Мне нравится данная мысль своей трезвостью. Это хорошо объясняет, почему часть людей годами пребывает в новой стране и так и не может к ней приблизиться. Их взгляд всё время отложен на потом.

Есть и другая важная работа — Place Attachment and Social Ties: Migrants and Natives in Three Urban Settings in Vienna Йозефа Кольбахера, Урсулы Регер и Филиппа Шнелля. Она о том, как чувство связи с местом растёт через повторяющийся социальный контекст и бытовую включённость. Эта идея мне кажется максимально точной. Привязанность к новой жизни складывается постепенно — через ощущение города, через привычки, места, которые становятся своими, через уважение к местным правилам, через внутреннее согласие с тем, как здесь устроен день, отдых, расстояние между людьми, общение, работа, тишина, пауза. Всё это невозможно увидеть, если человек приходит в новую страну только с претензией и раздражением. А если он привык быть лишь в одном образе, то эмиграция будет даваться ему ещё сложнее. 

Полезной мне кажется и логика Джона Берри, одного из самых известных исследователей аккультурации. В его работах о том, как человек входит в другую культуру, постоянно повторяется важная мысль: лучше всего адаптация идёт там, где человек сохраняет себя и одновременно осваивает новую среду. То есть эмиграция не требует самоуничтожения. Она требует подвижности и гибкости. Ты не обязан стирать свою биографию, отказываться от памяти, языка, прошлого, характера. Тебе нужна другая вещь — способность учиться новой жизни без постоянной войны с ней. Как будто важно не найти то, во что можно влюбиться в новой стране, а научить себя навыку «разглядеть» то, за что хочется полюбить новую страну. 

Это особенно важно для русскоязычных людей, которые часто приезжают в эмиграцию с тяжёлым багажом представлений о мире. Многие из нас слишком хорошо знают, как жить в тревожной, агрессивной, иерархичной среде. Мы умеем заранее ждать подвоха, считывать опасность, защищаться сарказмом, грубостью, усталостью, прибеднением, привычкой изначально всё обесценивать. В старой среде это часто работало как форма выживания. В новой начинает разрушать саму возможность жить и пробовать нечто другое.

Поэтому мне кажется неверным популярный взгляд, что эмиграция — это просто смена географии. Переехал, снял квартиру, нашёл работу, разобрался с документами — и всё должно как-то сложиться само. Так почти не бывает. Эмиграция требует большой работы над собой. Приходится менять не паспорт и не адресную регистрацию, а целые пласты повседневного поведения. Нужно по-другому обходиться с раздражением, с отдыхом, с завистью, с чужим спокойствием, со своей тревогой, с умением радоваться без чувства вины, учиться пресловутой гибкости восприятия пока неизвестного, собирать новые опоры там, где старые постепенно теряют силу.

Я бы даже сказал жёстче. В эмиграцию нельзя приехать с ощущением, что тебя обязаны принять целиком вместе со всеми разрушительными привычками, которые раньше считались частью личности. С постоянной обороной через нападение, с лёгким презрением к местным правилам, с отказом учить язык, с гордостью за собственную неуправляемость, с привычкой оправдывать грубость национальным характером далеко не уедешь. Новая страна не обязана подстраиваться под человека, который сам отказался меняться. Она требует взрослости, умения держать себя в руках, уважения к другим, труда.

При этом весь смысл эмиграции вовсе не в том, чтобы превратиться в безупречно удобного человека без памяти и собственных корней. Смысл гораздо интереснее и глубже: постепенно понять, что твоё, какие вещи тебя делают живым, где у тебя появляется энергия, какие отношения с работой, отдыхом, телом, временем, людьми и самим собой помогают тебе расти. Когда человек это находит, новая или следующая страна эмиграции уже не выглядит катастрофой. Он несёт с собой более важную вещь, чем набор прежних привычек. Он несёт с собой самого себя как опору.

Именно поэтому в эмиграции так важно уметь разглядеть хорошее. Я сейчас не предлагаю смотреть на мир через искусственную бодрость или пресловутую токсичную позитивность. Проблемы есть везде. Бюрократия может быть тяжёлой. Люди — неприятными. Политика — тревожной. Страна способна разочаровать. Всё это часть реальности. Вопрос в другом: можешь ли ты рядом с этим увидеть ещё что-то? Заметишь ли, например, новый способ жить, вкус свободы, другой порядок дня, форму покоя, иную версию самого себя? Уныние этого не умеет. Оно сжимает мир до жалобы и перекладывания ответственности на того, кто слушает. Оно делает человека слепым к возможностям и превращает любую перемену в доказательство того, что радоваться нечему. С таким внутренним устройством эмиграция становится бесконечным подтверждением собственной правоты и одновременно источником усталости.

Поэтому мне кажется, что одна из главных задач эмиграции — научиться смотреть на новое с интересом и уважением, без восторженной слепоты, без сладкой лжи про то, что всё прекрасно, и без привычки заранее портить себе жизнь внутренним «ой, всё плохо». Для переезда этого мало. Для новой жизни этого тем более мало. Эмиграция требует от человека подвижности, честности с собой и умения пересобирать опоры. У кого это получается, тот однажды обнаруживает важную вещь: чувство дома начинает расти там, где ты способен жить с открытыми глазами, а не с жалобой наготове.