Мои наблюдения в эмиграции всегда носят субъективное суждение о той реальности, которая меня окружает. Я считаю это совершенно нормальным и никогда не претендовал на истину. Так что следующий текст о России и Европе мне хотелось бы посвятить тому, как на собственном примере  я ощущаю, что моя жизнь изменилась к лучшему. Возможно, это будет полезно ещё для множества людей, живущих сегодня в России и сталкивающихся с такой же проблемой. 

Важно: данный материал — не о «характере народа» и не о том, что «все в России такие». Это попытка описать опыт, который оказался для меня устойчивым и повторяющимся. 

Я давно заметил, что в российской среде разговор часто перестаёт быть обменом мыслями и становится ареной. Даже там, где формально нет власти, денег или служебной иерархии — в дружеском кругу, в бытовом общении, в случайной встрече.

В процессе беседы как будто всё время происходит сканирование: кто выше, кто ниже, кто может говорить долго, а кто — короче, кто имеет право не соглашаться, а кто — только поддакивать. В нём редко возникает ощущение равного пространства, где ценность собеседника не зависит от его позиции, точки зрения, опыта или ещё каких-то особенностей. 

В моей жизни это проявлялось буквально в чеховском смысле. Люди меняли интонацию, манеру говорить и даже лексику, узнавая, какую должность я занимаю, с кем знаком, в каком статусе нахожусь. Тот же самый человек мог вести себя по-разному в зависимости от того, «кто я сейчас». И когда этот статус исчезал, исчезало и отношение. Это был не единичный случай, а повторяющийся паттерн, который меня часто поражал и разочаровывал.

Со временем становится заметно, что в такой культуре разговор редко бывает нейтральным. Он почти всегда про позицию. Даже когда речь идёт о вкусе, еде, музыке, фильмах, человек нередко заранее обозначает своё место:

«Я простой человек, не гурман»;

«Я глупенькая, мужчины умные»;

«Я в этом не разбираюсь, это для элиты. В правительстве не дураки сидят».

На поверхности это выглядит как скромность. Но психологически всё гораздо глубже: это способ безопасно встроиться в вертикаль, заранее занять нижнюю ступень, чтобы не быть атакованным за претензию. Человек не просто говорит о себе — он размещает себя в иерархии.

Психология давно описывает такие процессы. Теория социального доминирования (Sidanius & Pratto) показывает, что в обществе с жёсткой вертикалью неравенство начинает восприниматься как естественное. Формируются так называемые «легитимирующие мифы» — культурные формулы, которые объясняют, почему кто-то «выше», а кто-то «ниже». Эти мифы не обязательно звучат как лозунги. Чаще они живут в повседневной речи:

• «Не всем дано понимать сложное»;
• «Есть простые люди и есть умные»;
• «Кто-то создан руководить, а кто-то — подчиняться».

В тоталитарных системах эта логика усиливается тем, что власть абсолютна и непредсказуема. В таких условиях психике выгоднее научиться читать иерархию, нежели игнорировать её. Безопасность становится функцией позиции. Человек привыкает не столько говорить, сколько определять: где я сейчас, выше или ниже, можно ли мне здесь быть свободным.

Мишель Фуко описывал этот процесс как интериоризацию власти: контроль перестаёт быть только внешним и начинает жить внутри. Человек сам воспроизводит структуру, в которой живёт. Не потому, что он жесток, а потому, что так устроена адаптация к среде.

К этому добавляется эффект, который Джон Джост описал как system justification: людям психологически проще считать существующий порядок нормальным, чем постоянно переживать, что он несправедлив. Даже если система угнетает, психика находит объяснения, которые делают её «естественной». Так иерархия больше не замечается. Она становится фоном.

И тогда разговор меняет свою природу. Он перестаёт быть пространством обмена и становится процессом позиционирования. В нём важно не столько «что» сказано, сколько «кем» и «с какой высоты». Несогласие легко воспринимается как угроза, а не как различие. Спор — как попытка «занять место», а не как поиск истины. В таком обществе истина вообще не нужна, она опасна, так как предполагает твёрдую точку зрения, которую сложно будет изменить в том момент, когда поменяется власть. 

С точки зрения психологии, коммуникации это ещё и то, что описывает Muted Group Theory: в иерархических культурах часть людей усваивает, что их голос «менее значим». Они начинают замолкать заранее, до конфликта, не потому, что им нечего сказать, а потому что опыт научил: за попытку говорить на равных можно заплатить.

Так формируется среда, где:

• один говорит «сверху»,
• другой либо защищается, либо отступает,
• а третий выбирает шутку или самообесценивание как форму выживания.

И это не обязательно осознаётся. Люди могут считать такое общение нормальным, живым, «настоящим». Для многих в такой структуре есть даже комфорт: она даёт ясные роли, предсказуемость, ощущение порядка.

Именно поэтому важно подчеркнуть: если человеку хорошо в вертикали, если он чувствует себя уверенно в мире, где статус определяет всё, горизонтальная культура может показаться пустой, холодной или даже бессмысленной. Это не недостаток, а различие в том, как устроено чувство безопасности.

Но есть и другой тип людей: те, кого постоянное ранжирование изматывает, для них разговор как арена — слишком дорогой способ быть в мире. Эти люди часто ощущают, что с ними «что-то не так»: они слишком чувствительные, слишком мягкие, слишком неагрессивные.

Мой опыт говорит о другом. Иногда проблема не в человеке, а в том, что он живёт в культуре, где даже дружба устроена как лестница. И такое положение вещей создаёт внутреннее напряжение. Для меня это был травматичный опыт в России, и я рад, что в Австрии я редко сталкиваюсь с такими проявлениями. 

Самое важное другое. Когда такой человек впервые попадает в пространство, где разговор может быть просто разговором, где ценность не нужно доказывать, где интерес важнее позиции, он вдруг обнаруживает странное ощущение: не нужно ни кланяться, ни ставить себя. Можно быть, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя свободным и живым.