Наблюдения эмигранта: русский язык без русского мира

За девять лет жизни в Австрии я обнаружил в себе некоторую зависть к немецкому языку. Здесь на нём функционирует самостоятельная страна, у которой есть собственное представление о себе, своя литература и отношения с прошлым. Общий язык с Германией совершенно естественно сочетается с этой самостоятельностью. Правительство в Берлине может меняться, однако от этого австрийская культурная жизнь не становится частью проекта очередного немецкого канцлера. Так же живут Испания и небольшая Португалия, не имея сегодня влияния на Латинскую Америку. А говорить о принадлежности английского языка какой-то отдельной стране вообще не приходится. 

С русским языком мне гораздо труднее почувствовать такую свободу. Исторический и культурный вес России огромен, и Путину удобно пользоваться этим обстоятельством, представляя всё русскоязычное продолжением государства, которым он управляет. Я давно живу в другой стране, осуждаю его политику, однако сохраняю язык, на котором вырос. И меня тревожит сама возможность того, что эту связь кто-то сочтёт достаточным основанием, чтобы записать меня в путинский «русский мир». Самое ведь паршивое, что сама Россия является страной многонациональной и в ней существуют другие языки, которые всегда подавлялись суровой рукой из Москвы. 

У этого ощущения есть вполне конкретная причина. В утверждённых Путиным в июле 2025 года основах государственной языковой политики русский язык описан как собирающий людей в России и за её пределами «в единую культурно-цивилизационную общность Русского мира». Государственное представление о языковой принадлежности прямо распространяется за пределы страны. То есть любой, кто говорит на русском, невольно является неким представителем ценности Путина по решению самого Путина, а не по личному желанию. 

Меня беспокоит политическое продолжение этой формулы. Принадлежность к языку становится основанием для притязания на человека, которого никто не спрашивал, согласен ли он участвовать в подобной общности. Моё желание читать русскую литературу оказывается удобным доказательством связи с государством. Однако между любовью к книге и согласием с властью лежит огромное расстояние, которое пропаганда предпочитает проходить без моего участия.

Особенно странно это присвоение выглядит, если вспомнить, как некоторые произведения добирались до читателя. Булгаков умер в 1940 году; первая публикация «Мастера и Маргариты» состоялась только в 1966–1967 годах, причём цензура изъяла из романа целые страницы. Сегодня трудно представить русскую литературу без этой книги. В её истории сохранилось вполне определённое свидетельство того, как государство обращалось с произведением, ставшим частью культурного наследия. И если посмотреть на русскую культуру внимательнее, то значительная часть поэтов, писателей, художников и деятелей искусства обычно эту самую власть не поддерживала. 

Подобные отношения с литературой продолжаются и сегодня. В декабре 2023 года АСТ объявило о приостановке распространения книг Бориса Акунина и Дмитрия Быкова, сославшись на публичные высказывания писателей. Мне трудно принимать претензию на роль хранителя культуры, когда возможность участвовать в ней зависит от политического послушания. Удобно гордиться писателем, чья биография уже закончена. Живой автор ещё способен возразить, и тогда забота о литературе обнаруживает свои пределы.

Я понимаю, почему Россия вызывает страх у австрийцев: у них есть историческая память, а сегодняшняя война против Украины даёт им новые, пугающие основания. За годы жизни в Австрии я гораздо чаще встречал готовность отделять человека от государства, чем враждебность к моему происхождению. Именно поэтому мне кажется существенной разница между обоснованным страхом перед российской агрессией и подозрением, которое может распространяться на всё русскоязычное.

Меня тревожит, насколько удобным для Кремля становится такое расширение подозрения. Любую историю о неприязни к русской речи можно предъявить людям внутри России как подтверждение того, что за границей их нигде не ждут. Из страха перед действиями государства возникает довод в пользу зависимости от этого же государства. Насколько подобные рассказы действительно удерживают людей от эмиграции, я судить не берусь, но само приглашение искать защиты у власти, которая создала угрозу, представляется мне жестокой манипуляцией.

При этом российское политическое влияние вполне способно обходиться без русского языка. В материалах американского расследования кампании Doppelganger, опубликованных в сентябре 2024 года, описаны поддельные сайты известных СМИ и аккаунты, выдававшие себя за местных жителей. По версии следствия, за операцией стояли структуры, действовавшие под руководством администрации президента России; среди её целей было сокращение международной поддержки Украины, а среди аудиторий — жители Германии.  

Если сегодня посмотреть внимательно блогеров, вещающих на немецком языке, можно заметить, что многие из них довольно безапелляционно заявляют о единственной проблеме в Австрии в настоящее время — это высокие цены на топливо. А значит нужно срочно мириться с путинской Россией. По моему мнению, это чистой воды методы работы структур времён КГБ, но доказательств именно данной теории у меня нет. 

Такое вмешательство пользуется доверием к привычному. Человек видит знакомое оформление издания, читает на своём языке и принимает сообщение за часть внутреннего разговора своей страны. Открытая похвала Путину здесь может вообще отсутствовать: разочарование в собственных институтах и вражда между союзниками тоже способны служить его интересам. Связь конкретного автора с такой операцией, конечно, требует доказательств. Но отношение к России само по себе оказывается ненадёжным признаком того, где проходит политическое влияние Кремля.

Я возвращаюсь к своей «зависти» и думаю, что, возможно, слишком большое значение придаю численности. Самостоятельной культурной жизни совершенно необязательно соперничать с Россией по количеству жителей. Небольшое издательство за её пределами может выпустить книгу, которой там закрыт путь к читателю; вокруг этой книги возникнет разговор, для которого уже существуют и язык, и люди. Таких самостоятельных мест может быть много, и каждому доступно собственное представление о том, что заслуживает внимания. Но это работало сто лет назад, когда выпущенная книга была каким-то откровением, а иногда даже оружием. Сегодня же на любое повествование государственная пропаганда создаст три, пять или десять самых разных и зачастую противоположных историй, чтобы запутать, сбить, размыть сами вопросы о добре и зле. 

Мне тревожно начинать этот разговор во время войны, понимая, что само желание сохранить связь с русским языком кто-то может принять за попытку оправдать имперскую Россию. Моё крайне негативное отношение к путинской агрессии от этого желания не меняется. Однако постоянная проверка каждой мысли на то, как ею способен воспользоваться Путин, тоже оставляет ему слишком много власти над моей жизнью. Всё же отдавать без боя диктатору и манипулятору такое большое трансграничное оружие, как русский язык, — это опасный и сомнительный путь, который лишь усиливает власть этого тирана. Но как отнять то, что не принадлежит ему, я пока не знаю, но уверен, рано или поздно русский язык переживёт и этот вирус, уже 27 лет отравляющий страну и мир.