За 9 лет жизни в Австрии у меня накопилось немало поводов вспомнить собственную былую уверенность. Мы с Юлей переехали сюда уже взрослыми людьми со сформированными привычками и представлениями о том, как следует жить, работать, общаться с окружающими. Некоторые из этих принципов казались мне настолько естественными, что я вряд ли сумел бы объяснить, откуда они вообще взялись. Но потом случалось что-нибудь довольно тривиальное, и привычная реакция вдруг оказывалась удивительно неуместной. Сначала я недоумевал по поводу чужого поведения, а со временем появились вопросы и к своему собственному.
Сегодня я понимаю, что менять своё мнение в тот момент, когда у тебя появляются новые факты и данные, совершенно нормально. Но с этим связан один контекст нашего постсоветского прошлого. Слово «переобулся» обычно произносят с таким удовольствием, словно наконец удалось поймать человека на чём-то неприличном. Как же так: ещё недавно ты уверенно говорил одно, а теперь придерживаешься совсем другого мнения? Тебе непременно припомнят прежние слова, особенно если ты когда-то эмоционально их отстаивал. Впрочем, я вполне понимаю это удивление. Иногда сам слушаю человека, собираюсь возразить и вдруг вспоминаю, что несколько лет назад охотно согласился бы с ним и, возможно, даже нашёл бы дополнительные доводы в его пользу. В этом материале я постарался собрать собственные наблюдения, которые можно было бы охарактеризовать именно как то самое явление «переобулся».
Одна из таких перемен коснулась встреч с друзьями. В России мне нравилось договариваться спонтанно: созвониться днём и увидеться тем же вечером. Было особое удовольствие в этой возможности быстро собраться, пока всем хочется пообщаться. После переезда в Австрию я поначалу продолжал приглашать людей точно так же — сегодня на сегодня или на завтра. Только здесь это почти не работало. У знакомых уже были планы, о которых они договорились заранее. Я постепенно обнаружил, что в Австрии принято заблаговременно выбирать день, удобный всем участникам встречи. Приглашение куда-нибудь сегодня вечером может даже показаться дурным тоном: человек уже распорядился своим временем. Пока я рассчитывал на спонтанность, чужие календари успевали заполниться. Тогда я тоже начал договариваться заранее и записывать встречи в календарь. Теперь у нас с Юлей там стоят и концерты, и поездки, и вечера с друзьями. Правда, иногда подходящую всем дату удаётся найти только через месяц, а то и через два. Живёте рядом, рады друг другу, но до встречи ещё придётся подождать. К этому мне до сих пор бывает трудно привыкнуть. Зато само планирование оказалось на удивление удобным. Когда вокруг столько интересного, хочется успеть и туда, и сюда, а ещё увидеться с людьми, которых любишь. Открываешь календарь и уже знаешь, что предстоит в ближайшие недели, чего ждёшь с нетерпением и какой вечер пока свободен. Мне такая жизнь нравится гораздо больше. Когда-то я любил спонтанность, а теперь с удовольствием строю планы на месяц вперёд. Вот в этом вопросе я действительно «переобулся».
В России я привык к тому, что мужчина должен быть готов помочь женщине, просто исходя из её половой принадлежности. Подать руку при выходе из транспорта, понести сумки, при необходимости вступиться за неё — всё это казалось вполне естественным. Предполагалось, что ты сам заметишь, когда следует вмешаться. Если ей приходится просить, значит, ты уже недостаточно внимателен.
Здесь мне доводилось сталкиваться с довольно резкой реакцией на помощь, о которой меня никто не просил. Женщина вполне справляется сама, а ты почему-то уже решил, что ей требуется помощь. В твоём поступке она может увидеть сомнение в её самостоятельности, хотя ты руководствовался исключительно привычными представлениями о вежливости. Постепенно я стал лучше понимать такую реакцию.
Теперь ожидание, что я обязан постоянно кого-то опекать по признаку пола, вызывает у меня недоумение. Нужна помощь — попроси словами через рот. Любопытно бывает снова оказаться в русскоязычной компании и обнаружить, что для кого-то из женщин ты уже выглядишь невнимательным или даже грубым. От тебя по-прежнему ждут инициативы, которая здесь не единожды оказывалась совсем некстати.
Есть ещё несколько важных примеров, где я «переобулся». Раньше ответственность за моё здоровье как будто всё время лежала ещё на ком-то. Врач должен был заметить проблему и объяснить, что делать, а жена или, может быть, даже мама — вовремя побеспокоиться обо мне, напомнить, настоять, поругать, если нужно. Однако именно мне предстояло жить с последствиями повседневных решений, о которых окружающие могли даже не знать.
В общении с австрийскими врачами я привык к тому, что на приём нужно приходить подготовленным: суметь рассказать, что беспокоит, продумать вопросы. У меня сложилось ощущение, что здесь гораздо меньше готовы уговаривать тебя заняться собой. Сколько двигаться, что есть, насколько внимательно относиться к своему состоянию — многое остаётся на твоё усмотрение. Мне такая самостоятельность нравится. Теперь мне самому интересно читать о питании и физических нагрузках, разбираться в том, что подходит именно мне. Я обращаю внимание на своё самочувствие, пробую менять привычки, смотрю, что из этого получается. Спорт постепенно стал обычной частью моей жизни. Мне вполне достаточно желания чувствовать себя лучше, чтобы находить для него время. Что-то мы можем делать вместе с Юлей, поддерживая друг друга.
На всё это нужны ресурсы, а прежде почти вся моя жизнь крутилась вокруг работы. Если требовалось задержаться, я всегда был готов остаться. В этом не виделось ничего особенного: есть дела, их надо закончить, значит, придётся потратить ещё немного времени. Остальное подстраивалось под рабочий распорядок. Я привык к такому режиму и редко задумывался, сколько сил уходит на то, чтобы постоянно ему соответствовать.
Полноценный сон и отдых теперь приобрели для меня огромное значение. Мне хочется приступать к работе выспавшимся, сохранять внимание и нормально справляться со своими задачами в рабочие часы. Ради этого тоже приходится вовремя останавливаться и восстанавливать силы. Усталость постепенно перестала казаться чем-то, с чем можно бесконечно мириться, а подвиг, которым я так гордился в России, стал неприемлемой жертвой, никому не нужной.
Работа по-прежнему важна для меня, мне интересно заниматься своим делом и видеть результат. При этом я дорожу временем, которое принадлежит нам с Юлей или мне самому. Даже самый обыкновенный спокойный вечер дома имеет свою ценность. И теперь, строя планы на день, я учитываю, что после работы у меня ещё продолжается жизнь.
К алкоголю я прежде относился с изрядным чувством вины. В самой выпивке виделось что-то постыдное, даже если за ней не следовало никаких неприятностей. Конечно, трудно относиться к этому легко, когда столько разговоров об алкоголе связано с разрушенными семьями и людьми, постепенно теряющими всё. Представление о том, что алкоголь — зло, было мне вполне понятно и близко.
Здесь, в Австрии, как и в соседних странах, я увидел гораздо более нейтральное отношение к выпивке. Она вполне может сопровождать приятную встречу и оставаться обычной частью вечера. Постепенно и я стал относиться к ней как-то равнодушнее. При этом мне самому нужно понимать, когда пора остановиться, и уметь это сделать.
Теперь меня особенно удивляет попытка оправдать грубость или какую-нибудь выходку тем, что человек был пьян. Решение выпить принял я, и отвечать за своё поведение тоже предстоит мне. Окружающие пришли провести время вместе, у них были свои ожидания от этого вечера. Вряд ли кто-то рассчитывал следить за моим состоянием и отнимать очередное пиво. Алкоголь никаких поблажек здесь не даёт. Если после встречи людям запомнилось прежде всего то, как неприятно я себя вёл, следующего приглашения вполне может и не быть.
Впрочем, оправдывать собственную резкость я умел и без всякого алкоголя. Живя в России, я привык считать готовность резко ответить полезным качеством. Желательно сразу дать понять, что с тобой лучше не связываться: так меньше вероятность, что кто-нибудь начнёт испытывать твоё терпение. Постепенно и сам привыкаешь заранее настораживаться, присматриваться к человеку, думать, насколько мягко с ним можно разговаривать. Агрессия становится знакомым способом предупредить возможные неприятности, хотя нередко сама же их и создаёт. Иногда такая манера напоминает мне поведение маленькой собаки, которая сначала бросается с лаем, а потом уже разбирается, кому и зачем угрожала. Вдруг испугаются — тогда можно считать, что получилось отстоять своё место. Меня всегда утомляли эти постоянные нападки. Теперь мне гораздо меньше хочется поддерживать общение, в котором надо постоянно демонстрировать готовность поссориться, а своё собственное поведение я стремлюсь изменить полностью. Одним словом, «переобулся»!
Но вообще такая настороженность прежде сказывалась даже на моём отношении к соседям. В России я часто ожидал от них попыток навязать мне чужие правила, причём почему-то именно за мой счёт. В Австрии у меня сложился совсем другой опыт. Люди стараются поддерживать друг друга и уважать интересы тех, кто живёт рядом. За всем этим чувствуется простое понимание, что неудобства можно причинять друг другу бесконечно. Мне за эти годы ни разу не пришлось сталкиваться с той соседской наглостью, к которой я прежде готовился заранее.
Похожую доброжелательность я встречал у людей самого разного происхождения. В жизни мне попадались откровенные хамы или же, наоборот, очень воспитанные люди вне зависимости от национальности. Среди австрийцев были и те, и другие, ровно как среди русских, немцев или итальянцев. Национальность довольно мало помогала понять, с кем предстоит иметь дело. Гораздо больше выяснялось при первом же разговоре — по тому, как человек слушает, реагирует на несогласие, обращается с окружающими. Постепенно мне становилось всё труднее рассуждать о достоинствах и недостатках целого народа, когда передо мной каждый раз оказывался отдельный человек со своим характером и воспитанием.
Вместе с этим появились вопросы и к национальной гордости. Когда мне предлагают гордиться кем-то на основании общего происхождения, я всё чаще задумываюсь, какое отношение его достоинства имеют ко мне самому. Я понимаю, как можно любить Пушкина, восхищаться Гайто Газдановым или находить что-то важное для себя у Солженицына. Их книги могут многое значить в моей жизни. Только мне всё труднее понять, каким образом талант этих людей становится основанием для гордости за собственную национальность.
Конечно, я замечаю культурные различия. Где-то люди охотнее выражают эмоции, где-то ведут себя сдержаннее, по-разному понимают вежливость. Особенно неприятно мне становится, когда национальная гордость начинает звучать как требование. Тебе уже объясняют, кого положено любить, кого ненавидеть и за какую очередную войну испытывать воодушевление. В словах «мы русские, с нами Бог» я не нахожу ничего, что помогало бы мне лучше понять самого себя. Зато хорошо слышу желание распорядиться моими чувствами. И мне всё меньше хочется соглашаться с тем, что место рождения даёт кому-либо такое право. Или, например, человек сумел устроиться за счёт остальных, а его уже называют пробивным, умеющим добиваться своего. Тому же, кто соблюдает законы, достаётся совсем другое определение — «терпила». Получается, ты ещё и должен оправдываться за то, что придерживаешься норм, которыми другой пренебрёг ради собственного удобства. Мне приходилось как-то адаптироваться к этому и где-то нарушать правила, чтобы быть в иерархии и не терять свой статус.
В Австрии мне гораздо ближе само отношение к этим вещам. По моим наблюдениям, здесь обычно предполагается, что существующее правило нужно выполнять. Оно может тебе не нравиться, ты можешь объяснить свою позицию, но одного твоего недовольства недостаточно, чтобы для тебя сделали исключение. При этом австрийцы не святые и вполне способны перейти улицу на красный свет. Случается такое и ночью, когда вокруг пусто и машин нигде не видно. Поэтому представлять здешнюю жизнь образцом безукоризненного послушания мне было бы странно. Мне важно, что нарушение само по себе гораздо реже выглядит поводом для гордости, а наглость — свидетельством выдающихся способностей. Здесь я скорее укрепился в прежних убеждениях.
Сейчас мне нравится, как складывается наша с Юлей жизнь и как я сам в ней меняюсь. Мне стало спокойнее, и это состояние я очень ценю. Хочется беречь его и оставаться внимательным к происходящему вокруг. Мне самому любопытно, что в собственных сегодняшних рассуждениях покажется мне спорным ещё через несколько лет и где я ещё успею «переобуться».