Сегодня будет продолжение серии статей о современных угрозах комфортного европейского общества и моих собственных наблюдениях как эмигранта, сделанных за 9 лет жизни в Австрии. В прошлых материалах я рассказывал о том, как опасно в настоящее время выглядят романтические взгляды на коммунистические идеи в этой благополучной стране. Также я затронул тему свободного, открытого и толерантного общества и его уязвимость в нынешних реалиях. В этой статье мне хотелось бы поговорить о популизме и его негативном влиянии на общество в эпоху социальных сетей. 

Австрия в данном вопросе предоставляет мне удобную точку наблюдения. Это страна, где у большинства людей довольно хорошо обустроена повседневная жизнь: работает транспорт, понятны правила, государство остаётся рядом в трудный момент, у человека есть доступ к медицине, образованию, помощи, информации. В такой среде многие привыкают к ощущению, что жизнь в целом управляемая. Главные тревоги часто лежат уже в другом измерении: работа должна быть лучше, зарплата выше, жильё доступнее, цены ниже, будущее понятнее. И именно в таком устроенном мире особенно отчётливо видно, как легко человек хватается за простое объяснение, когда реальность вдруг становится сложнее, чем ему хотелось бы.

Я много раз замечал это в обычных разговорах. Человек может жить в стране с сильными институтами, хорошей защитой прав и высоким уровнем безопасности, а потом говорить о войне так, будто речь идёт о споре соседей за забором: «Россия давала дешёвый газ, Украина мешает договориться, Зеленский мог бы просто сесть и решить вопрос с Путиным». За такой невежественной фразой стоит не столько полное непонимание международной политики, сколько желание свернуть огромную трагедию до бытовой схемы, которая может происходить в тихой и законопослушной австрийской деревушке. Мир становится проще, если в нём есть один упрямый человек, один неверный шаг, одно «надо было договориться». Тогда уже не нужно думать о диктатуре, имперском насилии, зависимости Европы от российского газа, безопасности Украины, международном праве и цене уступок агрессору. 

Точно так же работает внутренняя тревога. Австриец читает новость о том, что Ausländer напал на местного жителя, и дальше воображение само достраивает картину. Слово «иностранец» быстро превращается в образ опасного чужака, хотя за ним может стоять немец, венгр, серб, румын, турист, сосед по Евросоюзу или человек, который живёт здесь много лет. Деталь исчезает, страх остаётся. Отдельное событие начинает работать как знак большого распада.

Здесь хорошо ложится исследование João Pedro Baptista и Anabela Gradim о фейковых новостях и политических симпатиях. Авторы пишут о связи между политической идентичностью, недоверием к традиционным медиа, конспирологическим мышлением и правопопулистской средой. Для моей темы особенно важен сам механизм. Человек, которому дорога прежняя ясность мира, легче принимает сообщение, где сложная реальность сразу получает простое объяснение.

Фейковая новость чаще всего приходит к человеку как ответ на уже готовое чувство. Страх перед миграцией, злость на элиты, раздражение от новых общественных норм, усталость от перемен, недоверие к журналистам и политикам создают почву, на которую легко падает нужный заголовок. После этого человеку кажется, что он сам разобрался. На деле его провели по заранее подготовленной дорожке.

На этом фоне логично говорить о современном консерватизме. В классическом смысле он долго был языком осторожного движения вперёд. Общество меняется, но делает это медленно, с оглядкой на традицию, право, привычные институты и накопленный опыт. В таком консерватизме есть своя логика: прошлое хранит связи, правила и способы жизни, которые когда-то помогали обществу держаться.

За последние десятилетия этот язык заметно изменился. Популистский консерватизм всё чаще говорит о возвращении назад. Он рисует прошлое как время порядка, ясности и безопасности, хотя реальная статистика и личная память часто показывают куда более сложную картину. Преступность могла быть выше, бытовая грубость заметнее, возможностей меньше, а жизнь жёстче. Политическому мифу такие подробности мешают. Ему нужен простой образ: раньше было нормально, потом пришли чужие люди, новые правила, новые слова, новые страхи, и привычная жизнь начала рассыпаться.

Социальные сети усилили этот процесс до предела. Раньше даже тревожная новость имела границы. Газета выходила один раз в день. Телевизионный выпуск начинался и заканчивался. Человек мог испугаться, возмутиться, обсудить услышанное за ужином, а потом вернуться к обычной жизни. Интернет устроен иначе. Он открыт всегда. YouTube, TikTok, Telegram и бесконечные ленты дают человеку возможность часами сидеть внутри одного и того же страха, пока отдельный случай постепенно разрастается в полную картину мира.

Об этом всё чаще говорят уже и в исследованиях, связанных с демографией, одиночеством и цифровой средой. В большом материале Financial Times John Burn-Murdoch пишет о падении рождаемости и обращает внимание на более широкий процесс: молодые люди во многих странах стали меньше встречаться лично, реже образуют пары и чаще живут внутри цифрового общения. Там приводится мысль демографа Lyman Stone: когда человек много общается с людьми в реальной жизни, его ожидания от партнёра остаются привязанными к действительности. Когда же он проводит время в Instagram, его представление о норме начинает формироваться искусственной средой.

Мне кажется, эту мысль можно перенести шире, за пределы темы отношений. Соцсети меняют не только то, как люди знакомятся и создают семьи. Они меняют саму меру нормального. Человек всё реже сверяет свои ожидания с живыми людьми вокруг и всё чаще сверяет их с лентой, где уже отобрано самое яркое, резкое, красивое, страшное или унизительное. После этого обычная жизнь начинает казаться недостаточной, скучной, опасной или неправильной. Реальность проигрывает не другой реальности, а бесконечно усиленной картинке.

Человек вечером открывает телефон и видит ролик о преступлении мигранта. Потом ему показывают второй похожий случай, затем третий, затем нарезку с криками на улице, затем блогера, который объясняет, что полиция молчит, журналисты всё скрывают, политики предали страну. Через час перед ним уже набор разрозненных событий превращается почти в готовую реальность: Европа рушится, улицы опасны, чужие захватывают город, нормальная жизнь уходит навсегда. Он не изучал статистику, не проверял первоисточники, не разбирал тщательно контекст. Его просто долго держали в одном эмоциональном коридоре.

Так работает любая крайность. Один ролик о насилии мужчины над женщиной может превратиться в доказательство, что мужчина как таковой опасен. Один истеричный фрагмент с активисткой превращается в образ всех женщин или всего феминизма. Один безумный комментарий мигранта становится портретом всей миграции. Один скандал с чиновником подтверждает мысль, что все институты прогнили. Алгоритму не нужна зрелая картина мира. Ему нужно удержать внимание. А внимание лучше всего держат страх, злость, отвращение и желание досмотреть ещё один ролик.

В этом смысле современные соцсети стали коммерчески успешной машиной привыкания к крайности. Человек постепенно повышает свою внутреннюю дозу ужаса. То, что раньше потрясло бы его на неделю, через какое-то время становится обычным фоном. Ему нужно всё более резкое видео, всё более страшное преступление, всё более грубое объяснение, всё более сильный враг. Так рождается особая информационная толерантность к насилию, ненависти и политической истерике. После этого реальный мир с его полутонами, сомнениями, статистикой, разными людьми и сложными причинами кажется слишком медленным и скучным. Гораздо проще жить в ленте, где всё уже объяснено, враги названы, а злость каждый день получает новое подтверждение.

После этого становится понятнее, почему современный популизм так легко растёт в соцсетях. Он может быть правым, левым, зелёным, национальным, антикапиталистическим, экологическим, каким угодно. Его главная сила — умение взять человеческое напряжение и дать ему готовое объяснение. Человеку уже тревожно, одиноко, раздражительно, он устал от потока новостей и почти перестал отличать реальную угрозу от специально раздутой. Популист в этот момент говорит очень простым языком. Он показывает виновника, называет врага, обещает вернуть ясность и превращает сложную жизнь в понятную схему.

У правых популистов таким материалом часто становятся миграция, ислам, преступность, Брюссель, элиты, утрата прежней страны. У левых — капитал, полиция, богатые, социальная несправедливость, страх перед новым авторитаризмом. У зелёных — климатическая катастрофа, вина потребителя, моральный долг каждого отдельного человека. Темы разные, но приём узнаваемый: берётся крайний случай, вокруг него собирается тревога, а потом человеку предлагают готовый моральный вывод. Он уже не разбирает ситуацию, он выбирает лагерь.

В этой атмосфере профессиональная политика становится почти беззащитной перед криком. Представим человека, который говорит скучную, но необходимую вещь: нужно ремонтировать водопровод, иначе завтра в городе начнутся проблемы с водой, или нужно перестраивать завод, вкладываться в инфраструктуру, менять транспортную систему, строить жильё, прокладывать новую линию. Такой разговор требует расчёта, терпения и готовности смотреть дальше ближайшего скандала. Популисту такой язык невыгоден. Он сразу переводит дело в область страха и обвинения.

С разных сторон на один и тот же проект тут же начинают лететь готовые ярлыки. Одни скажут, что под видом развития уничтожают природу. Другие объяснят, что капиталисты снова захватывают землю и деньги обычных людей. Третьи увидят за строительством иностранцев, тайные договорённости, Брюссель, корпорации или чужие интересы. В результате любое сложное действие заранее оказывается подозрительным. Что бы человек ни предложил, его можно обвинить в предательстве, жадности, наивности, продажности или равнодушии к будущему.

Так политика постепенно превращается в соревнование нервных систем. Побеждает уже не тот, кто лучше понимает устройство города, экономики или общества, а тот, кто быстрее вызвал страх, сильнее ударил по боли и предложил более простую историю. В такой среде фейковая новость получает почти идеальные условия. Ей достаточно попасть в подготовленное чувство. Человек верит ей охотнее, потому что она совпадает с тем, чего он уже боялся.

Сегодняшний информационный хаос выгоден слишком многим. Политики получают голоса, блогеры — просмотры, платформы — время пользователя, СМИ — клики, общественные движения — мобилизацию сторонников, партии — готовые массы людей, уже разогретых страхом, злостью и чувством угрозы. Когда разговор идёт о спасении страны, семьи, климата, прав, детей или будущего, человек хуже проверяет детали. Ему уже кажется, что проверка ослабляет общее дело. Именно в этот момент особенно легко спрятать коррупцию, плохое управление, чужой финансовый интерес, слабую экспертизу и обычную политическую карьеру.

Популизм потому и опасен, что он редко выглядит как чистая ложь. Чаще он приходит в виде понятной эмоции. Человеку показывают боль, страх, унижение, обиду, а потом сразу дают виновника. Такая схема быстро вызывает зависимость. Чем дольше человек живёт в этом потоке, тем меньше у него остаётся сил для спокойного анализа. Он уже ждёт нового подтверждения своей тревоги. Ему нужно ещё одно видео, ещё одно разоблачение, ещё один враг. Так человек постепенно «отдаёт в аренду» свою нервную систему тем, кто умеет на ней зарабатывать.

Как мне кажется, с этим придётся жить. Социальные сети уже стали частью мира, и в ближайшие годы они никуда не исчезнут. Значит, человеку нужно учиться обращаться с информацией так же серьёзно, как он когда-то учился не верить каждой рекламе по телевизору. Вспомните, как телевизионная реклама сначала создавала чувство нехватки, а потом продавала решение. Современная политическая лента делает почти то же самое: сначала создаёт тревогу, потом предлагает простую картину мира и готовую сторону конфликта.

Поэтому главная защита начинается с личной дисциплины мышления. Услышал громкое утверждение — проверь источник. Увидел страшный ролик — найди контекст. Прочитал исследование — посмотри, кто его заказал, кого опрашивали, как задавали вопросы и что именно из него следует. Можно использовать современные инструменты, включая искусственный интеллект, чтобы собрать разные аргументы, найти первичные источники, увидеть слабые места в утверждении и отделить факт от интерпретации. Но решение всё равно остаётся за человеком. Ни одна программа, ни один журналист и ни один политик не снимут с нас обязанности думать.

Мне кажется, современному человеку всё важнее развивать способность удерживать в голове несколько объяснений сразу. Видеть проблему миграции и при этом не превращать каждого мигранта во врага. Видеть преступления отдельных мужчин и при этом не превращать всех мужчин в угрозу. Понимать климатические риски и при этом сохранять трезвость в разговоре об экономике, энергетике и жизни обычных людей. Признавать социальную несправедливость и при этом не сводить весь мир к борьбе добрых бедных со злыми богатыми. Такая внутренняя сложность требует усилия, зато она защищает человека от чужой истерики.

Именно этому, как мне кажется, сегодня нужно учить себя и детей: спокойно читать, перепроверять, сравнивать источники, замечать, когда тебя пытаются разозлить, останавливать себя в моменте, когда хочется немедленно выбрать сторону и начать ненавидеть. В мире, где страх стал товаром, информационная гигиена становится частью психического здоровья. Человек, который каждый день кормит себя паникой, постепенно начинает жить внутри чужой политической конструкции. Человек, сохраняющий способность думать сложно, оставляет себе свободу.