Мы с Юлей живём в Австрии уже 9 лет: первые 3 года прошли в Линце, следующие 6 — в Вене. Но некоторые впечатления начальных месяцев я хорошо помню до сих пор. Меня удивляло, насколько внимательно местные жители следят за своими словами и держат под контролем эмоции. «Ох уж эти австрийцы-роботы», — думал я тогда. С ними можно было приятно поговорить, но за любезностью часто сохранялась дистанция, которую я затруднялся понять. Иногда австрийцы казались мне холодными. Хотелось более открытого, душевного общения, а их осторожность в сближении порой воспринималась как недостаток интереса к нам. Я говорил себе: «Вот то ли дело у нас — что ни встреча, то обязательно драма!»
Иногда здесь, в Вене, или во время поездок я оказываюсь в новой русскоязычной компании. Разговор обычно завязывается легко, и первая понятная всем шутка помогает немного освоиться. В таком знакомстве есть своя приятная простота — можно почти сразу включиться в беседу, хотя ещё несколько минут назад никого из этих людей не знал. Но порой спустя некоторое время я начинаю чувствовать себя неуютно и ловлю себя на желании отойти. Не всегда удаётся сразу понять, что меня смутило: разговор вроде бы продолжается так же, как начался.
В беседе может прозвучать вопрос, который сразу ставит тебя в неловкое положение: «А вы что живёте в этом ужасном районе?» Ещё пример: «И как вам может нравиться жить в этой отсталой Австрии?» Или же при встрече за столом тебе говорят: «Зачем ты выбрал этот ужасный ресторан?» Собеседник ещё почти ничего обо мне не знает, зато к моему выбору уже успели появиться претензии. И теперь почему-то приходится придумывать ответы на эти провокационные вопросы. Если промолчать, подобные замечания могут продолжиться; если ответить в той же манере, знакомство довольно быстро приобретёт вполне определённый характер.
Когда в русскоязычной компании в Австрии меня перебивают, я поначалу замолкаю и жду возможности продолжить. Но собеседник уже подхватил тему, сделал вывод из недосказанного и охотно объясняет, почему я ошибаюсь. Моя попытка уточнить собственную мысль оборачивается ещё одним перебиванием. Через некоторое время я замечаю, что всё внимание уходит на поиски паузы, в которую получится вставить хотя бы несколько слов. Сам предмет разговора начинает занимать меня всё меньше. Хочется наконец договорить, вернуть своим словам тот смысл, который в них был, остановить поток возражений против утверждения, которого я вообще не делал. И вот я уже говорю громче, чем собирался, тороплюсь и чувствую, как раздражение постепенно входит в твой собственный голос.
Особенно трудно мне теперь переносить категоричность, с которой в таких беседах выносятся суждения. Человек может весьма приблизительно помнить событие, путаться в обстоятельствах, забыть фамилию того, на чьё мнение ссылается, и при этом ничуть не сомневаться в окончательности своего вывода. Конечно, я тоже могу забыть фамилию или дату; мне знакомо, как досадно бывает потерять подробность, которую ещё недавно хорошо помнил. Но меня поражает лёгкость, с которой на столь зыбком основании начинают судить о чужой осведомлённости.
Причём так могут вести себя вполне образованные люди, занимающие хорошие должности и явно придающие большое значение впечатлению, которое они производят. Они уверенно чувствуют себя в этой манере общения, тогда как я всё чаще ловлю себя на желании отстраниться. Меня смущает собственная реакция: ведь я прекрасно знаю, как разговаривать с такими людьми, и прежде вполне умел находить с ними общий язык. Почему же теперь даже недолгое пребывание в подобной компании оставляет настолько тяжёлое чувство?
В России я тоже уставал от похожих разговоров, хотя со временем научился довольно сносно в них существовать. Приходилось заранее учитывать, с кем можно позволить себе быть мягче, а с кем лучше сразу обозначить предел допустимого. Иногда сама готовность резко ответить помогала избежать дальнейших неприятностей. Я мог возмущаться чужим поведением, обсуждать его с Юлей, стараться реже встречаться с определёнными людьми, однако саму необходимость постоянно делать подобные поправки на окружающих давно принимал как данность.
Я помню отдельные неприятные встречи, могу объяснить, что меня в них раздражало, но повседневная тяжесть того времени уже плохо ощущается. Между мной и этими годами накопилось слишком много другой жизни, в которой подобная настороженность чаще всего оказывалась лишней. Видимо, поэтому короткое возвращение в знакомую среду бывает таким ошеломляющим. Я успел забыть, насколько обычным делом было потратить силы на пустое выяснение отношений, а потом ещё долго мысленно продолжать этот разговор, подбирая ответы, которые следовало дать сразу.
За эти годы я привык спокойно высказывать свои мысли, не опасаясь, что меня перебьют на полуслове. В общении с австрийцами и знакомыми из других европейских стран меня нередко расспрашивают, стараются понять, из какого опыта выросло моё мнение, почему я смотрю на какую-то вещь именно так. Когда тебя слушают, гораздо легче заметить неточность, поправить себя, признать, что чего-то пока не знаешь. Можно даже ненадолго задуматься посреди предложения, сохраняя уверенность, что тебе дадут его закончить.
Теперь мне понятнее и та сдержанность, которая удивляла меня в первые годы эмиграции. Поэтому в жалобах на закрытость австрийцев или немцев мне слышится вопрос и к нам самим: «Насколько приятно людям находиться рядом с нами?» Доброжелательность при знакомстве ещё ничего не обещает, а желание встретиться снова во многом зависит от того, как прошёл первый разговор.
При этом в чужом поведении обнаруживаются свои же прежние привычки. Я тоже мог слишком быстро решить, что уже понял человека и вполне способен объяснить ему, в чём он неправ. Собственная резкость казалась оправданной, особенно если перед этим меня самого задели. Так можно было долго переходить от защиты к нападению, сохраняя уверенность, что всего лишь умеешь постоять за себя. Теперь мне неприятно узнавать эту манеру со стороны и вспоминать, как естественно она порой давалась мне самому. Надеюсь, что сегодня я внимательнее к собеседнику, хотя убеждённость в собственной воспитанности тоже требует осторожности: многое в себе я начал замечать с большим опозданием.
Я ведь тоже часть окружения для других людей, и от моего поведения зависит, насколько спокойно они чувствуют себя рядом со мной. Объяснить собственные привычки средой, в которой вырос, ещё недостаточно: в каждом следующем разговоре я сам продолжаю усвоенные правила или пробую обходиться без них. Когда думаешь об этом, становится труднее относить всё неприятное в российской жизни исключительно на счёт тех, кто управляет страной. Можно искренне ненавидеть произвол и при этом охотно пользоваться возможностью подавить человека, который оказался слабее. Поэтому желание избавиться от нынешней преступной власти в России для меня всё теснее связано с вопросом о нас самих. Что мы готовы пересмотреть в собственном обращении друг с другом, особенно когда обстоятельства позволяют нам вести себя как угодно?
Мне дорога наша с Юлей жизнь здесь, и я всё меньше готов отдавать даже небольшую её часть бессмысленному выяснению отношений. В будничной суете легко привыкнуть к тому, что день проходит спокойно, и перестать замечать, насколько это ценно. Иногда встреча со знакомой манерой общения возвращает мне благодарность за самую обыкновенную жизнь, в которой я давно чувствую себя дома.