На прошлой неделе я написал статью о том, что меня беспокоит в австрийском обществе в настоящее время и посвятил данный текст романтизации коммунистической идеологии. Сегодня я хотел бы продолжить серию своих наблюдений, связанных с благополучной альпийской землёй. Одна из причин этого — прошедшие недавно под кремлёвскими лозунгами митинги и шествия по случаю 9 мая в Вене. Для Австрии эта тема болезненная, как и многие другие, касающиеся беженцев, представителей других религий и конфессий. Но терпимость и толерантность в открытом обществе имеют серьёзные проблемы. Поговорим о них сегодня.

Одна из устойчивых проблем политической философии состоит в том, что терпимость не может быть бесконечной, если общество хочет остаться свободным. Карл Поппер сформулировал эту мысль в The Open Society and Its Enemies в 1945 году: открытое общество рискует уничтожить само себя, если будет безусловно толерантно к силам, которые отвергают саму возможность взаимной терпимости и рационального спора. Но важно помнить то, что в популярном пересказе почти всегда исчезает: попперовская мысль не сводится к простому лозунгу «нетерпимых надо запрещать». В философской литературе его позицию обычно читают гораздо осторожнее: пока нетерпимые идеи можно сдерживать рациональной полемикой, публичной критикой и институтами права, автоматическое подавление было бы не мудростью, а чрезмерной реакцией. Похожую оговорку делал и Джон Ролз: ограничение нетерпимых оправдано лишь тогда, когда под угрозой оказываются безопасность и сами институты свободы. 

Именно из этой линии выросла более широкая теория «воинствующей» или «самозащищающейся» демократии. Её классическая формулировка связана с Карлом Лёвенштейном, который в 1937 году, на фоне провала межвоенных демократий перед фашизмом, утверждал, что либеральные режимы должны иметь инструменты самозащиты против сил, использующих свободы для демонтажа самой демократии. Современные исследователи описывают этот подход как спектр мер — от «жёстких» вроде запрета антидемократических партий до «мягких» форм регулирования политических акторов. Но та же литература подчёркивает и обратный риск: слишком широкое использование таких мер может сделать демократию подозрительно похожей на режим, от которого она пытается защититься. Иными словами, у проблемы есть не только попперовская, но и антипопперовская сторона: общество может погибнуть как от безволия перед экстремизмом, так и от чрезмерного рвения в борьбе с ним. 

Если смотреть на историю не как на моральную притчу, а как на сравнительный материал, то один из наиболее наглядных кейсов — ранняя большевистская Россия. Уже в ноябре 1917 года новая власть выпустила Декрет о печати, который прямо предусматривал закрытие изданий, призывающих к сопротивлению правительству или распространяющих «клеветническое искажение фактов», причём формально это объявлялось временной мерой до стабилизации нового порядка. В декабре 1917 года была создана ВЧК — чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, ставшая первым советским аппаратом политической безопасности. В январе 1918 года Учредительное собрание, одержавшее победу на всероссийских выборах и не признавшее монополию советской власти, было разогнано. В ретроспективе этот ряд шагов выглядит как быстрое превращение революционной власти в режим, подозрительно относящийся к независимой прессе, политической конкуренции и автономным институтам представительства. Это не отменяет контекста гражданской войны и реальной борьбы за власть, но показывает, насколько быстро чрезвычайные меры могут стать нормой. 

Однако именно здесь и начинается пространство для злоупотребления историей. Из того, что большевистский опыт показал опасность монополии на истину и концентрации власти, не следует, что любой масштабный проект равенства, инклюзии, экологической трансформации или перераспределения автоматически ведёт к тоталитаризму. Попперовский аргумент слабее и точнее: опасны не сами по себе слова о справедливости, народе, прогрессе или традиции, а политические практики, в которых противник перестаёт считаться легитимным соперником, критика начинает трактоваться как вредительство, а временные исключения превращаются в новый конституционный порядок. Идеологический знак здесь вторичен. История XX и XXI веков показывает, что эрозия демократии может идти под левыми, правыми, националистическими, популистскими и даже формально технократическими лозунгами. 

Современная сравнительная политология именно поэтому всё чаще говорит не о «возвращении классических диктатур», а о постепенном демонтаже демократии изнутри. Во влиятельной линии исследований, связанной со Стивеном Левицки и Дэниелом Зиблаттом, центральная мысль состоит в том, что демократические режимы нередко разрушаются не внезапным переворотом, а действиями избранных лидеров, которые шаг за шагом подрывают независимость судов, свободу прессы, легитимность оппозиции и негласные нормы самоограничения. В этом смысле вопрос уже не в том, «какая идеология победила», а в том, признают ли победители право оппонента на существование, сохраняют ли институциональные ограничения и допускают ли возможность собственного ухода от власти. Там, где эти нормы исчезают, начинается не просто жёсткая политика, а процесс авторитарной консолидации. 

Поэтому современные примеры вроде Никарагуа или Венесуэлы полезны не как повод для очередной идеологической войны, а как материал для анализа механизмов. В Никарагуа международные правозащитные источники фиксируют расширение репрессий, закрытие НКО и университетов, лишение гражданства критиков и конституционные изменения, усиливающие президентскую власть. В Венесуэле документированы политические заключённые, преследование журналистов и правозащитников, вмешательство в условия свободных выборов и продолжающиеся обвинения в тяжёлых нарушениях прав человека. Эти кейсы важны не потому, что они «доказывают зло одной конкретной идеологии», а потому, что показывают повторяющийся институциональный рисунок: власть, пришедшая под языком народного суверенитета, постепенно перестраивает систему так, чтобы минимизировать возможность реальной конкуренции. 

Из этого следует, что угроза открытым обществам исходит не от любой сильной ценности и не от любой амбициозной программы реформ. Она возникает тогда, когда политический актор — независимо от того, говорит ли он от имени рабочего класса, нации, безопасности, религии, климата или прав меньшинств, — начинает считать себя единственным носителем легитимности и одновременно обесценивает те институциональные формы, которые ограничивают его власть. В этот момент терпимость превращается в одностороннее требование к одним и инструмент для других. Именно это и заставляет возвращаться к Попперу просто для напоминания, что свобода держится не на бесконечном добродушии, а на сочетании открытой дискуссии, взаимного признания и готовности защищать правила игры от тех, кто хочет пользоваться ими лишь до момента собственной победы. 

Тот же механизм, о котором писали Карл Поппер в The Open Society and Its Enemies и Карл Лёвенштейн в статьях Militant Democracy and Fundamental Rights (1937), относится и к ультраправым движениям, использующим демократические процедуры против самой демократии. В современной литературе эту логику подробно описывают Ян-Вернер Мюллер в книге What Is Populism?, где популизм определяется через моральную претензию на исключительное представительство «настоящего народа», и Стивен Левицки с Дэниелом Зиблаттом в How Democracies Die, где показано, как избранные лидеры разрушают демократический режим не мгновенным переворотом, а последовательным ослаблением независимых судов, прессы и легитимности оппозиции. Нэнси Бермео в статье On Democratic Backsliding называет этот процесс «исполнительным разрастанием власти» — формой эрозии, при которой избранное руководство шаг за шагом убирает ограничения, не отказываясь от демократической риторики. Именно поэтому ультраправые партии нередко строят политику вокруг образа «осаждённой крепости»: независимые медиа объявляются вражеской пропагандой, политические соперники — внутренними предателями, международные институты и соседние страны — внешней угрозой, а собственная власть представляется последним бастионом, защищающим «подлинный народ». В этом смысле проблема состоит не только в радикальности взглядов как таковой, но прежде всего в антиплюралистической логике, при которой выборы рассматриваются как инструмент окончательного захвата государства, а не как часть продолжающейся конкурентной политики. 

Если свести этот спор к его более строгой форме, то вывод будет таким: пределы терпимости — это не лозунг и не удобное оправдание для политической расправы, а старая и сложная проблема конституционного порядка. Поппер показал, что открытое общество уязвимо перед силами, которые пользуются свободой ради уничтожения самой свободы; Лёвенштейн напомнил, что демократии иногда нуждаются в инструментах самозащиты; Ролз в A Theory of Justice и позднее в Political Liberalism предостерегал от того, чтобы защита либерального порядка сама превратилась в произвольное подавление несогласия. Позднейшая литература о демократическом откате — от Бермео до Левицки и Зиблатта — добавила к этому важную поправку: главная опасность для свободных режимов сегодня чаще приходит не в форме открытого путча, а через постепенную нормализацию исключений, делегитимацию оппонента, моральную монополизацию «народа» и ослабление институтов под языком общественного спасения. Поэтому зрелая защита открытого общества требует сразу двух качеств: способности вовремя распознавать антиплюралистические проекты и способности сохранять меру, чтобы борьба за свободу не закончилась воспроизводством тех же самых методов, от которых эта свобода должна быть защищена. 

В конечном счёте устойчивость открытого общества держится на нескольких принципах, которые должны стоять выше любой партии, идеологии, религии и харизматического лидера. Независимость прессы, легитимность оппозиции, равенство всех перед законом и право человека свободно говорить и быть услышанным составляют тот минимум, без которого демократия теряет содержание и превращается в борьбу за монополию на истину. Политическая сила, с самого начала делящая общество на «настоящих» и «вражеских», требует для себя особых полномочий, объявляет критические медиа подлежащими подавлению, а несогласных — предателями, уже тем самым показывает свою несовместимость с открытым порядком. Зрелая политика начинается там, где признаётся право другого на существование, на речь, на участие в споре и на законную конкуренцию за власть. Именно поэтому в здоровом обществе выше любого вождя, любой программы и любой исторической миссии должны стоять правила, защищающие плюрализм, ограничивающие власть и не позволяющие никому, каким бы правым он себя ни считал, присвоить себе полномочие заставить остальных окончательно замолчать.