Наблюдения эмигранта: как сложно спорить с европейцами о России

За годы пребывания в Австрии я познакомился со многими местными жителями и европейцами из других стран. Наши взгляды далеко не всегда совпадают, и я считаю это нормальным, даже полезным: чужие аргументы помогают посмотреть на знакомый вопрос иначе, а иногда и обнаружить собственную ошибку. Но с некоторыми европейцами бывает удивительно трудно разговаривать о России.

Я прожил на родине 35 лет, и моя действительность была наполнена самым разным опытом: работал как рекламный агент, когда был студентом, позже преподавал в университете, занимался бизнесом, в том числе имел дело с полукриминальной средой на Кубани. Я работал, общался, вынужденно взаимодействовал с региональными и федеральными чиновниками, с представителями кремлёвской власти, неоднократно сталкивался с российской бюрократией. Этот опыт дал мне представление о том, как работает государственная система и насколько её публичный образ может отличаться от реальности.

И вот уже в Австрии — где-нибудь в баре, на работе или в компании знакомых — выясняется, что собеседник уверен, будто знает мою родину лучше меня. Почему так? Ну, например, этот человек однажды побывал в России, часто только в Москве или Санкт-Петербурге, а возможно, только лишь прочитал несколько статей или посмотрел телепередачи о стране, в которой я вырос. Кто-то до сих пор доверяет Russia Today, кому-то достаточно послушать эксперта из «этих интернетов». При этом тот самый непонятный эксперт может быть австрийским политологом, британским журналистом, российским комментатором или неизвестным блогером. Насколько сам эксперт разбирается в России, собеседник, похоже, не всегда задумывается. Но услышанного ему хватает, чтобы уверенно отвергать то, о чём я рассказываю из собственного многолетнего опыта, а также опыта моих друзей и знакомых. И меня это, признаться, бесит.

Я замечал, как охотно некоторые австрийцы верят местному журналисту или знакомому специалисту. Между тем пропаганда ими не всегда распознаётся, а иногда не признаётся как токсичная. Даже образованные люди могут повторять её утверждения, не замечая, откуда они взялись. Когда обращаешь внимание на противоречия, собеседник искренне удивляется, словно не представлял, насколько настойчиво разные стороны пытаются влиять на общественное мнение.

Среди моих собеседников есть специалисты, зарабатывающие по 5, 10, а иногда и 20 тысяч евро в месяц. Они получили хорошее образование, много путешествуют, знают иностранные языки. От людей с таким опытом я ожидаю большей осторожности в суждениях о стране, которую они знают преимущественно по чужим рассказам.

Приведу несколько простых примеров. Разговор может начаться с замечания о российских законах. Я рассказываю, что открытый гей, приехавший в Россию, рискует столкнуться с преследованием и обвинениями в пропаганде ЛГБТ, последствия которых бывают весьма серьёзными. «Нет, этого не может быть», — отвечают мне. Иногда дальше этого отрицания разговор не идёт: человек просто не верит, что такое возможно, ведь в России есть группа «Тату», а значит, всё там у геев неплохо. 

Когда я объясняю, почему сам не могу безопасно вернуться в Россию, реакция бывает похожей. По сведениям от людей, которым я доверяю, вероятность того, что меня или Юлю арестуют, я оцениваю как практически стопроцентную. Я всерьёз опасаюсь тюремного заключения и даже принудительной отправки на войну. Мне приходится учитывать эту опасность, когда я думаю о будущем и о возможности снова побывать на родине. А собеседник порой слушает так, словно речь идёт о далёких событиях из новостей, почти не связанных с человеком перед ним. 

Или поделюсь иным примером из моих личных разговоров. Стоит мне сказать, что значительная часть россиян живёт очень бедно, как возникает другое возражение: как же может быть бедной страна, в которой столько нефти, газа и золота? Я спрашиваю, каким образом наличие нефти само по себе должно обеспечивать достаток населения. Государство может распоряжаться колоссальными ресурсами, а его граждане — оставаться бедными. В России значительная часть денег сосредоточена в Москве, своеобразном центре империи, а за пределами столицы условия жизни нередко совсем другие.

Но многие иностранцы именно по Москве и судят о России, причём по благополучным районам в центре. Рассказы о населённых пунктах без хороших дорог, о деревянных домах без водоснабжения или газа вызывают недоумение: как такое возможно в богатой стране? Полагаю, здесь сказывается привычка к австрийской жизни. Дорога, электричество и питьевая вода воспринимаются как само собой разумеющееся даже в Австрии — стране, которая не обладает такими запасами газа, нефти и леса. Сложно представить, что до дома нельзя нормально доехать или что в нём нет самых обычных удобств.

Ещё труднее объяснить, почему постоянная работа в России не обязательно позволяет выбраться из бедности. В Австрии официант, например, может снимать хотя бы комнату, нормально питаться и от работодателя у него есть медицинская страховка, покрывающая основные услуги здравоохранения. Даже у официантов, сотрудников супермаркета, работников клининга всё же остаются возможности зайти после работы в бар, выпить пива, сходить на концерт или купить одежду, хотя, конечно, в тратах они ограничены. Но даже близость других стран позволяет съездить в Братиславу, Прагу или Италию без длительных накоплений на путешествие. Материальные трудности здесь тоже есть, и они огромны, но даже сравнительно небольшой доход даёт возможности, недоступные многим россиянам.

В России я знал людей, работавших почти без отдыха и едва сводивших концы с концами. Можно постоянно трудиться и всё равно оставаться очень бедным, а порой жить в настоящей нищете. Я наблюдал это ещё в относительно благополучные годы, задолго до нынешней полномасштабной войны. Сейчас экономическое положение осложнилось, но сама бедность в России появилась не вчера.

Из-за такой разницы в условиях жизни некоторым австрийцам трудно понять, почему люди соглашаются отправиться на войну за деньги. Если семья годами не может выбраться из бедности, обещанные выплаты приобретают для неё совсем другое значение. Я не считаю бедность оправданием участия в войне, но без понимания этих обстоятельств трудно разобраться в причинах такого выбора.

О санкциях мне тоже приходится слышать уверенные суждения. По мнению небольшой части местных жителей, они совершенно не работают. В доказательство рассказывают о новых российских самолётах, высокоскоростных поездах и других технологических разработках. Россия якобы прекрасно справляется с ограничениями, развивает собственное производство и не испытывает серьёзных экономических проблем. Порой в этих рассуждениях почти дословно повторяются утверждения государственных СМИ и хорошо проплаченных блогеров. При этом ни об одной проблеме с самолётами в России за последние годы европейцы, конечно же, не слышали. 

Мне интересно следить за технологическими проектами, поэтому я проверяю, что стоит за такими сообщениями с родины. Какие самолёты обещают выпускать, сколько действительно построено, как результаты соотносятся с заявлениями? Иногда выясняется, что авиационный проект обещали реализовать ещё 10 лет назад. Сроки неоднократно переносили, а о масштабном производстве по-прежнему говорить не приходится — речь идёт об отдельных самолётах.

Недавно мне рассказали о российском высокоскоростном поезде, который должен развивать около 400 километров в час. Я стал читать о проекте: на какой он стадии работы, насколько реалистичен скорый запуск? Доступная информация заставила меня усомниться, что поезд успеют ввести в эксплуатацию в объявленные сроки. Так же я разбираюсь в сообщениях об авиастроении и производстве литографического оборудования: меня интересует, что за громкими заявлениями уже сделано. И если при этом обнаружится, что я ошибался, тем интереснее разобраться и изменить своё мнение. Но когда я предлагаю собеседнику посмотреть на результаты или показываю сведения, противоречащие его представлениям, он порой настораживается. Его словно больше занимает, почему я так увлечённо рассказываю о российской экономике, чего пытаюсь добиться и нет ли у меня какой-то собственной цели.

При этом уверенные рассуждения о России могут соседствовать с незнанием самых простых вещей. Я родом с Кубани, с юга России. Когда разговор заходит о Кавказе, я упоминаю Чечню или Дагестан — и выясняется, что собеседник сомневается, входят ли эти республики в Российскую Федерацию. «А ты уверен?» — спрашивают меня местные жители. И задаёт вопрос об этом человек, который только что вполне уверенно судил о российском государстве, говорил о том, что он рад тому, чтобы приезжали русские, а не эти «мусульмане», чеченцы и азиаты. 

Думаю, на представления о стране влияет и круг россиян, с которыми европейцам доводится общаться. Часто это московские профессора, предприниматели, обеспеченные люди с хорошим образованием, способные хотя бы объясниться на иностранном языке. Уже этим они отличаются от значительной части населения России. Многие россияне не могут поговорить с иностранцем без переводчика: английский знают далеко не все, немецкий — тем более. К тому же российская власть всё чаще связывает западные языки и культурное влияние с противостоянием Европе.

За 35 лет я общался далеко не только с образованными и обеспеченными людьми. Я знал тех, кто всю жизнь прожил в бедности, получил скудное образование и почти ничего не видел вне своего города или района. Иногда пытаешься рассказать человеку о чём-то за пределами привычного ему мира, но он ничего не хочет узнавать и с поразительной уверенностью отстаивает своё мнение. Такая настойчивость порой сопровождается агрессией. Я хорошо помню, насколько неприятным, а иногда и опасным бывает столкновение с подобными людьми.

Ещё одной интересной особенностью можно с сарказмом назвать моё заявление, которое удивляет часть местных жителей: «Россия — это не только русские». Некоторые мои австрийские собеседники даже не знали, что в России живут мусульмане, буддисты и другие верующие. Неожиданностью оказывалось и то, сколько разных народов населяет страну. Когда же я рассказываю о национализме и расизме, с которыми сталкивался, возникают новые сомнения. Мне знакомы люди с украинскими или еврейскими фамилиями и такими же семейными корнями, которые предпочитали считать себя русскими, чтобы быть «своими». Австрийцы недоумевают: какая разница, к какой национальности принадлежит человек, зачем называть себя иначе? Я понимаю это недоумение, но из российского опыта знаю, что национальность может влиять на отношение окружающих.

Есть ещё одна вещь, которую не замечают европейцы в России, просто потому что живут несколько в другом мире. В Австрии я уже привык к тому, что репутация человека имеет вес. В деловых отношениях надёжность партнёра нередко оказывается важнее экономии. Если поставщик однажды подвёл клиентов, даже выгодное предложение не всегда убедит их снова с ним работать. Страна небольшая, люди в одной профессиональной среде часто знают друг друга, и сведения о недобросовестном поведении быстро расходятся. 

В России мне приходилось видеть, как преимущества приносила откровенная наглость. Иногда казалось, что она возведена в культ. Чем нахальнее себя ведёшь, тем больше шансов заставить окружающих уступить. Вдруг поверят? Вдруг испугаются? Вдруг решат, что проще согласиться, чем связываться? Получив власть, такой человек мог начать считать, что правила существуют исключительно для остальных. В Австрии подобное поведение скорее вызовет осуждение и испортит репутацию, карьеру и жизнь, как в бизнесе так и в общественной сфере.

Местные политики, например, стараются показывать, что живут по общим правилам, ездят на общественном транспорте и велосипедах, участвуют в благотворительных акциях, общаются с жителями. Помню, когда мы жили в Линце, однажды сидели в небольшом ресторанчике. Туда зашёл мэр, поздоровался с присутствующими, сел неподалёку и стал обедать с семьёй. Посетители продолжали заниматься своими делами. Никакого полицейского оцепления вокруг кафе не было. Но после российского опыта я привык ожидать, что представитель власти постарается подчеркнуть своё исключительное положение. Мэр Линца, кстати, оказался приятным человеком. Правда, теперь, насколько мне известно, он проходит по нескольким уголовным делам. Но это уже другая история. Мэр-то приятный!

Когда мне говорят о коррупции в Европе, я с её существованием не спорю. Но для меня имеет значение и то, насколько открыто человек может демонстрировать свою безнаказанность, насколько вызывающе позволяет себе пренебрегать правилами и окружающими. Поэтому меня тревожат разговоры о том, что с Путиным достаточно просто договориться. Некоторые австрийские собеседники предлагают прекратить войну так, словно речь идёт о коммерческой сделке. Украина уступит какие-то территории, Россия что-нибудь пообещает взамен. Стороны согласуют условия, подпишут договор и вернутся к нормальным отношениям. В этих рассуждениях почти не остаётся места тому, что переживают люди, и вопросу о справедливости. А что произойдёт после соглашения? Какие гарантии, что Путин выполнит обещанное? Что помешает российскому руководству снова нарушить договорённости, когда оно сочтёт обстоятельства подходящими? Я таких гарантий не вижу. Мне слишком часто приходилось наблюдать, как обещания теряли силу, стоило одной стороне получить возможность больше с ними не считаться.

Но некоторые европейские собеседники порой словно уверены: если соглашение подпишут, его будут выполнять. Возможно, в привычных им условиях естественно рассчитывать на соблюдение договорённостей. Труднее представить, что другая сторона с самого начала готова придерживаться их лишь до тех пор, пока это выгодно.

В разговорах об украинских беженцах тоже постоянно возникает денежный вопрос от местных жителей Европы. В Австрии много обсуждают государственные расходы на их поддержку и размеры выплат. Гораздо реже мне попадаются материалы о том, сколько украинцы здесь заработали, сколько открыли предприятий и заведений. О расходах на помощь говорят заметно больше, чем о работе и участии этих людей в экономической сфере той же Австрии. Для собеседника события в России и Украине могут оставаться темой новостей, которую интересно обсудить за ужином. Для меня они связаны с моей жизнью и судьбами знакомых людей. Если мы не соглашаемся, мои австрийские собеседники обычно предпочитают закончить разговор, редко переходя к открытому конфликту.

Иногда я нахожу подтверждение своим словам в интернете, в том числе с помощью ChatGPT. Если удаётся показать материал из австрийской газеты или другого знакомого собеседнику местного источника, он может удивиться, признать, что прежде об этом не слышал, заинтересоваться подробностями. Но я редко вижу, чтобы после этого существенно менялось его прежнее мнение. Порой его словно больше удивляет, зачем я вообще так внимательно слежу за российской политикой и почему настолько эмоционально реагирую на новости. Хотя всего несколько минут назад я объяснил ему, почему опасаюсь возвращаться в Россию.

Такого общения за годы жизни в Австрии было не так много, но всё же оно случалось и мне хотелось бы рассказать об этих наблюдениях. Я хорошо могу понять людей в Европе, которые стремятся решать свои задачи и не сильно вовлечены в вопросы, не касающиеся их напрямую. Но всё же эта война и вся ситуация с Россией заслуживают того, чтобы внимательно отнестись к проблеме. Для многих людей здесь это очевидно, но для кого-то, увы, нет. Мне же остаётся лишь делиться фактами, развеивать мифы и бороться с пропагандой Кремля, что так сильно укоренилась в Европе.