Живя в Австрии, я всё чаще возвращаюсь к одной мысли, которая меня по-настоящему тревожит. Передо мной страна, где умеют ценить труд, время и квалификацию. Здесь повседневность держится на привычке работать всерьёз, считать свои деньги, соблюдать договорённости и отвечать за результат. Именно поэтому так заметны люди, для которых коммунизм звучит как высокая и нравственно безупречная идея.
Я всматриваюсь непосредственно в эту прослойку. Здесь люди выросли внутри уже устроенного достатка и привыкли к нему как к обычному состоянию жизни. Полные магазины, городской комфорт, социальная поддержка, спокойный быт, семейное жильё — всё это со временем начинает восприниматься как естественный фон. Потом приходит взрослая жизнь и показывает настоящую цену этого удобства. За ним стоят годы работы, профессия, ответственность, налоги, расчёт, конкуренция и постоянное усилие. Именно в такой момент и возникает соблазн сохранить плоды развитого общества, а сам механизм, который их создаёт, мысленно вынести за скобки.
Здесь коммунизм и начинает казаться особенно привлекательным. Он обещает достоинство, равенство и достаток, а разговор о цене этого достатка отодвигает в сторону. Такая мечта хорошо держится на уже готовом мире. Человек смотрит на налаженную жизнь вокруг и перестаёт замечать, сколько труда, расчёта и внутренней дисциплины в неё вложено. После этого коммунизм легко превращается в красивую моральную надстройку над благополучием, созданным совсем другими принципами.
Слабость этой мечты начинается уже на уровне теории. Экономическая критика Маркса строится вокруг трудовой теории стоимости. В её основе лежит мысль, что стоимость товара определяется общественно необходимым рабочим временем. Из этой логики вырастает и вся дальнейшая конструкция: прибавочная стоимость, эксплуатация, присвоение чужого труда. Пока труд считается главным источником ценности, такая схема выглядит внутренне связной и даже убедительной.
Во второй половине XIX века Карл Менгер, Уильям Стэнли Джевонс и Леон Вальрас предложили другой взгляд. Они показали, что ценность вещи нельзя вывести из одного только труда. Она возникает в момент выбора и зависит от того, насколько вещь нужна человеку здесь и сейчас, какую пользу он в ней видит, насколько она редка и чем он готов ради неё пожертвовать. После этого экономическая теория стала смотреть на цену иначе. Труд остался важнейшей частью производства, но перестал считаться универсальным ключом к стоимости. Один и тот же объём усилий может дать совершенно разный результат. Человек способен месяцами делать вещь, которая никому не нужна. Его труд от этого не исчезает, но сама вещь не становится ценной только потому, что на неё ушло много времени. Бывает и обратное: предмет, созданный быстро, получает высокую цену, если оказывается нужным и желанным.
Отсюда вытекает простой вывод. Ценность не лежит внутри товара как объективный слиток труда. Она складывается на пересечении человеческой потребности, редкости вещи и конкретной ситуации выбора. Именно поэтому современная экономическая теория давно отказалась от мысли, будто труд сам по себе объясняет стоимость. Маркс остаётся важной фигурой в истории идей, а его тексты по-прежнему сильны как социальная критика. Но его исходная экономическая схема уже не может служить прочным основанием для современной теории цен. Речь идёт не о частной поправке и не о споре внутри университетской кафедры. Под вопросом оказывается сама логика, из которой потом рождается представление об эксплуатации как о почти механическом соотношении между трудом рабочего и прибылью капиталиста.
Для меня важна ещё одна вещь. Люди, которые сегодня легко говорят о коммунизме как о добре, обычно проходят мимо этого спора, будто его и не было. Они говорят о справедливости, об общем благе, о мире без жадности, и в этих словах слышно искреннее нравственное желание. Но красивая моральная мечта требует прочного основания. Когда под ней нет внятной экономической логики, к ней приходится относиться с осторожностью. Особенно в ту минуту, когда речь заходит уже не об отдельных улучшениях, а о полной переделке общества. Здесь цена ошибки становится слишком высокой.
После этого неизбежно встаёт другой вопрос — производство. Любая стройная теория быстро упирается в простую реальность: всё, чем человек пользуется каждый день, кто-то должен сделать. Лекарства, одежда, техника, еда, транспорт, сама городская жизнь — за всем этим стоит долгий и тяжёлый труд. Нужны выучка, дисциплина, привычка доводить дело до конца и отвечать за качество. Экономика держится на живой связи между усилием и результатом. Когда эта связь рвётся, работа быстро вырождается в формальность. Человек делает минимум, качество падает, выбор сужается, а на место нормального производства приходит дефицит.
Именно таким я помню поздний Советский Союз. Нехватка чувствовалась почти во всём. Самые простые вещи приходилось искать. Магазины встречали полупустыми полками, и сам их вид ничего хорошего не обещал. В этой жизни было много усталости и почти не было уважения к качеству. Желание сделать лучше едва угадывалось. Человек смотрел на бедную витрину, потом с завистью и злостью думал о Западе, а дальше возвращался в мир, где главным бытовым умением было достать. Такая среда активно плодила серые схемы, притворство и апатию. Уважение к труду в ней не вырастало.
Разговор о коммунизме очень быстро приводит к деньгам. Для человека, выросшего в такой стране, как Австрия, деньги — мера понятная и привычная. Через них он понимает цену вещи, выбирает между возможностями, планирует расходы и вообще соотносит свои желания с реальностью. В мире дефицита эта логика рушится. Деньги у людей есть, а купить на них часто нечего. Поздний Советский Союз хорошо это помнит. Там настоящую силу имели уже не столько рубли, сколько связи, обмен, случайная удача и само умение вовремя достать редкую вещь. Поэтому разговоры о дешёвом хлебе, жилье или транспорте ещё ничего не доказывают. Низкая цена сама по себе не делает товар доступным.
Здесь важно различать две разные ситуации. В одном случае государство сознательно снижает цену внутри работающей экономики. В другом случае власть просто назначает красивую цифру, которая существует отдельно от повседневной жизни. Это хорошо видно на примере австрийского KlimaTicket. Его доступность держится на ясном расчёте: государство доплачивает за общественный транспорт, потому что понимает прямую пользу для страны. За этой ценой стоит экономика, которая умеет зарабатывать, собирать налоги и поддерживать инфраструктуру. В позднесоветской системе низкая цена слишком часто жила только на бумаге. В реальности человек сталкивался с бедным выбором, плохим качеством и постоянным дефицитом.
После этого разговор о коммунизме теряет романтический блеск и возвращается к самым простым вещам. Любое общество держится на качестве работы, на мастерстве и на готовности брать на себя долгий, тяжёлый, часто неблагодарный труд. Кто будет годами учиться профессии, отвечать за результат и делать больше обязательного минимума? О распределении коммунистическая идея рассуждает охотно. О происхождении изобилия она говорит куда менее уверенно. А ведь главный вопрос начинается именно здесь. Достаток нужно сначала создать, потом удержать и после всё время поддерживать. Для этого необходима огромная человеческая энергия, и одних разговоров о справедливости здесь недостаточно.
Ещё труднее оказывается вопрос расчёта. Сложное общество не живёт по одному плану. Оно держится на бесчисленном множестве частных знаний, рассеянных среди миллионов людей. Один раньше других чувствует перемену спроса в своём городе. Другой замечает сбой в производственной цепочке. Третий первым видит, что у покупателя меняется вкус. Четвёртый понимает, где начинает падать качество. Именно об этом писал Людвиг фон Мизес, когда рассуждал о проблеме экономического расчёта при социализме. О том же писал и Фридрих Хайек, говоря о рассеянном знании. Нужная информация живёт внутри общества, постоянно движется и всё время ускользает от попытки собрать её в одних руках. Ни один центр не способен вовремя охватить её целиком.
Отсюда следует простой вывод. Коммунизм плохо справляется с управлением сложной жизнью миллионов людей. Ему нужен разумный центр, который знает, что делать, кому что нужно и как правильно распределить ресурсы. Живое общество устроено иначе. Оно каждый день меняется, спорит с собой, ошибается, ищет новые решения и заново расставляет приоритеты. Рыночная цена в таком мире служит не просто цифрой. Она передаёт обществу важную информацию: что стало редкостью, где вырос спрос, что требует срочного внимания, за что человек готов платить именно сейчас. Когда этот язык исчезает, наверху остаются предположения. Очень скоро они превращаются в дефицит внизу.
Есть и ещё одна причина, по которой коммунистическая мечта так легко рассыпается при встрече с жизнью. Она слишком упрощает человека. Люди не устроены по одной мерке. У каждого своё представление о свободе, справедливости, достоинстве, покое, труде и счастье. Один ищет тишины и устойчивости. Другой тянется к риску и движению. Третий особенно дорожит частной жизнью и не хочет растворяться в общем порыве. В такой человеческой разности идея всеобщего блага сразу упирается в главный вопрос: кто именно получит право решать, что считать благом для всех.
Коммунистическая мысль любит говорить от имени целого. Ей легко даются большие слова: народ, общество, человечество, справедливость. Но чем шире этот жест, тем быстрее из поля зрения исчезает живой человек — со своим характером, своим опытом, своими желаниями и своей волей. На его место приходит норма, которую кто-то объявляет правильной для всех. Дальше уже находятся люди, готовые решать, что полезно, к чему следует стремиться, как нужно жить, работать, воспитывать детей и распоряжаться собственной свободой. Разговор о справедливости в такой точке быстро превращается в разговор о власти над человеком.
Меня всегда поражало и другое. Сторонник коммунизма почти никогда не отводит себе место там, где держится самая тяжёлая и неблагодарная работа. Он не представляет себя в мире однообразного труда, усталости, грязи, физического напряжения и повседневной неприметности. Гораздо охотнее он видит себя среди тех, кто будет направлять, распределять, объяснять и жить рядом с большой исторической целью. Он заранее мысленно занимает достойное место внутри будущего строя. Эта подробность многое объясняет. Утопия с самого начала населена людьми, которые уже выбрали для себя удобную роль.
Здесь и становится видно, что проблема коммунизма не исчерпывается экономикой. В ней есть ещё и глубокий самообман. Люди, мечтающие о всеобщем порядке, почти всегда мысленно выводят себя из мира тяжёлого труда. Они ставят себя рядом с идеей, рядом с распределением, рядом с правом объяснять и направлять. А всю остальную работу — чинить трубы, чистить город, выходить в ночную смену, убирать, ремонтировать, делать бесконечное и изматывающее дело, без которого не держится ни один устроенный мир, — незаметно оставляют другим. Между тем именно на этих усилиях и держится человеческий комфорт. Коммунистическая мечта активно пользуется их плодами и почти никогда не смотрит прямо на их цену.
Отсюда неизбежно возникает политический вопрос. О справедливом устройстве сторонники коммунизма рассуждают охотно, а о власти говорят туманно. Между тем именно здесь решается самое важное: кто будет определять общее благо? кто получит право распоряжаться ресурсами? кто проведёт границу между дозволенным и недозволенным? за кем останется последнее слово в споре? кто и по каким правилам будет уходить от власти? каким образом общество сможет остановить тех, кто ошибается, привыкает к принуждению или решает ещё немного задержаться у руля во имя великой цели? В этой точке разговор о коммунизме быстро теряет чёткость. Вместо ясного механизма появляется знакомая утопическая оговорка: потом разберёмся.
Большая политика такой расплывчатости не терпит. Большая экономика — тоже. Крупные системы держатся на ясных правилах, ограничениях, подотчётности и сменяемости. Их прочность начинается с трезвого взгляда на человека. Человек поддаётся соблазну власти, привыкает к удобству своего положения и нуждается в заранее выстроенных рамках. Поэтому жизнеспособный порядок опирается не на добрые намерения, а на такое устройство, которое не даёт этим намерениям перерасти в произвол.
Коммунистическая мечта слишком часто строится на опасной надежде: власть попадёт в руки правильных людей и поэтому сохранит нравственную чистоту. История каждый раз показывает другое. Власть стремится расширяться, закрепляться и считать себя незаменимой. Вскоре она начинает выдавать собственный интерес за общий. Высокая цель только облегчает этот путь, потому что во имя великого будущего всегда легче оправдать давление, запрет и насилие.
Отсюда уже совсем близко до идеи нового человека. Коммунизму мало переделать собственность и хозяйственный строй. Ему нужен человек, выращенный под эту систему, готовый мыслить и жить по её меркам. На словах это звучит возвышенно. На деле это означает простую вещь: кто-то получает право решать, что считать нормой. Кто-то будет определять, какие взгляды полезны, какие привычки достойны, какое воспитание правильно, а какое желание подозрительно. В эту минуту речь идёт уже не только о власти над обществом, но и о праве входить во внутреннюю жизнь человека.
Здесь открывается ещё одна слабость. Сами коммунисты между собой вовсе не едины. Они по-разному читают Маркса и Ленина, по-разному понимают революцию, государство, насилие, свободу и роль партии. Один объявляет другого ревизионистом. Другой считает первого слишком мягким. Третий списывает все прошлые провалы на искажение идеи. Четвёртый признаёт истинной только свою линию. Значит, даже внутри самой мечты нет согласия ни о том, какого человека нужно воспитывать, ни о том, какой строй считать настоящим. Отсюда вырастает неприятный вывод: как только кто-то получает право перевоспитывать людей ради общего блага, сразу начинается борьба за право определять норму. А следом приходит и принуждение — сначала школьное и идеологическое, потом административное, а при случае и прямое.
Поражает меня и другое. Люди, выросшие внутри обеспеченной демократии, такой как Австрия, спорят о коммунизме с поразительной лёгкостью. Они спорят с теми, кто жил в СССР, на Кубе, в странах бывшего соцблока, кто помнит дефицит, серую повседневность и тяжёлое давление идеологии. Они выслушивают этот опыт и почти сразу отвечают: у нас будет иначе. В такой реакции слышится не глубина мысли, а пренебрежение к чужой исторической памяти. Теоретическая схема оказывается для них важнее прожитой жизни миллионов людей. Человек, выросший в богатом и устойчивом мире, начинает объяснять бывшему жителю коммунистической страны, что тот просто застал неправильную версию правильной идеи. Такое высокомерие плохо сочетается с настоящим критическим мышлением.
Именно поэтому меня тревожит романтизация коммунизма в благополучной Австрии. В этом разговоре дело уже давно не только в экономике. Я вижу перед собой целый набор опасных упрощений. Коммунистическая идея слабо объясняет, откуда берётся ценность, плохо отвечает на вопрос о производстве и быстро теряется, когда речь заходит о расчёте в сложном обществе. Она слишком легко упрощает человека, слишком охотно доверяет власть тем, кто выступает от имени общего блага, и слишком быстро приходит к мысли, что людей можно переделывать ради будущего счастья. История раз за разом возвращает эту мечту к одному и тому же итогу: дефициту, привилегиям для верхушки, серым схемам, подавлению свободы и той вязкой общественной апатии, которую я хорошо помню с детства.
Австрия важна для меня как точка наблюдения. Я вижу общество, умеющее трудиться, зарабатывать, договариваться, платить налоги и поддерживать в порядке сложную инфраструктуру. На этом и держится высокий уровень жизни. Именно в такой среде особенно заметна забывчивость части людей, которые начинают воспринимать уже созданный достаток как естественное состояние мира. После этого коммунизм легко превращается в красивую мечту о справедливости, наложенную на готовое благополучие. Только благополучие не вырастает из лозунга. У него другой источник: производство, расчёт, усилие, ограничения и множество несовершенных, но работающих механизмов.
Вот эта забывчивость и тревожит меня сильнее всего. В ней мало памяти, экономической трезвости и уважения к сложности человеческой жизни. Коммунизм может красиво звучать в студенческом споре, на плакате или в компании сытых людей, которым кажется, что удобный мир вокруг будет существовать всегда. Жизнь задаёт этой идее куда более тяжёлые вопросы. Она заставляет говорить о производстве, о власти, о дефиците, о различии людей и о цене принуждения. Именно на этом уровне коммунистическая романтика и начинает рассыпаться.
