В один из февральских дней я шёл по центру Вены и свернул к Площади доктора Карла Люгера, рядом со Штубентором. День был самый обычный: зимнее солнце, прозрачный воздух, много туристов торопились в сторону вокзала. Я увидел, что вокруг знакомого мне памятника стояло ограждение, и решил подойти ближе просто из любопытства.
На невысоком новом заборе я заметил информационные стенды с описанием планируемых работ. Текст был на немецком и английском. Там поясняли, кому посвящён памятник: Карл Люгер — мэр Вены рубежа XIX–XX веков, занимавший этот пост с 1897 по 1910 год. Дальше без обходных формулировок обозначалась главная дилемма этого памятника: город открыто говорил о двойственной репутации бывшего мэра. С одной стороны, он остаётся заметной фигурой венской муниципальной истории, связанной с модернизацией столицы. С другой стороны, на стендах отдельно подчёркивали его роль в легитимации политического антисемитизма начала XX века в Австрии.
Из этих же пояснений было понятно, почему памятник годами оставался точкой напряжения в городе. Упоминалось, что он регулярно становился мишенью вандализма: следы краски и повреждений превратились в часть его публичной биографии. Судя по тому, как была подана информация на стендах, город воспринимал вандализм как сигнал: тему держат открытой, потому что вопрос касается того, как память присутствует в городской ткани и как с этим жить, когда прошлое оставляет слишком разные взгляды и мнения.
Затем на стендах рассказывалось и о выбранном решении, которое и стало поводом для работ: памятник остаётся на месте, но меняется способ, которым его предлагают читать. Проект называется Schieflage (Karl Lueger 3,5°): монумент планируют наклонить на 3,5 градуса вправо. Это описывалось как художественная интервенция и контекстуализация, прошедшая публичную процедуру и экспертное обсуждение, а затем оформленная через конкурс.
Мне эта идея понравилась. В такие моменты у меня неизбежно включается сравнение с российским опытом. Срабатывает привычка человека, выросшего внутри одной политической культуры и теперь живущего внутри другой. В России памятники давно стали больше, чем памятью. Они работают как публичные заявления о том, кому принадлежит право задавать направление развития общества. Когда власти требуется закрепить выбранную версию прошлого, символы подстраиваются под задачу: возвращают фигуры с репутацией насилия, такие как Сталин, переставляют акценты, объявляют дискуссию закрытой. Важнее даже не сами объекты, а стиль обращения: прошлое становится рычагом управления настоящим.
Параллельно в России годами выращивают удобный образ внешнего виновника. «Запад» в официальном языке начинает фигурировать как универсальное объяснение тревог, провалов и экономических сбоев. Внутри страны этому соответствует поиск внутренних «предателей»: так называют тех, кто просто не совпадает с текущей линией «партии». В какой-то момент власть начинает говорить от имени «народа», а несогласие трактуется как враждебность к стране. Язык стирает границы между государством, обществом и руководством — возникает моральная монополия, где сомнение легко превращают в преступление. И этот приём старый: его использовали многие диктатуры XX века; Советский Союз тоже строил риторику так, будто партия и народ составляют единое целое.
Важно осознавать тот факт, что политикам всегда хочется больше власти, причём абсолютной. На этом фоне особенно отчётливо видно, как похожие техники всплывают и в Европе — с иной подачей, с другими ограничителями, но с тем же принципом. В австрийской политике таким примером для меня стала FPÖ. Их риторика часто строится вокруг образа Ausländer как источника проблем: под эту категорию легко попадают и беженцы, и мигранты, и люди, которые давно работают и платят налоги. Для электоральной мобилизации это удобный инструмент: он даёт простую эмоцию и фигуру «виновного», снимает ответственность за сложные решения, такие как наследие прошлого, и уводит разговор от реальных причин — управления, реформ, долгой экономической работы. Тактика может приносить голоса сегодня, а счёт за разжигание розни общество получает позже.
История много раз показывала, чем заканчивается политика ненависти. У неё узнаваемый механизм: сначала группу делают удобной мишенью; затем повторяют тезисы так долго, что они перестают звучать неприлично; далее ненависть входит в «нормальный» язык; после события начинают жить самостоятельно, и власти уже не контролируют запущенную ненависть. В Австрии эта логика имеет свои корни, уходящие в конец XIX века, когда Вена быстро росла и переходила к массовой политике.
После реформ XIX века, закрепивших в Австро-Венгрии гражданское равноправие, в городах усилилась социальная мобильность. В Вене заметно выросла еврейская община; менялся рынок труда, усиливалась конкуренция в ремесле и торговле; многим казалось, что привычный порядок уходит из-под ног. Биржевой крах 1873 года, страхи «маленьких» слоёв перед крупным капиталом, тревога перед модернизацией — всё это создало спрос на язык, обещавший ясность и быстрые ответы. Антисемитизм оказался удобным инструментом: он переводил разочарование в понятную мишень и позволял политикам собирать поддержку на раздражении и обиде.
Вена рубежа веков вообще была городом, где рядом существовали несколько разных реальностей: витрины модерна, муниципальные стройки, газеты с политическими памфлетами, дороговизна и теснота, новые профессии, миграционные волны, стремительные социальные лифты. В таких условиях массовая политика легко превращалась в политику эмоций.
Мэр Люгер вошёл в эту Вену как прагматик и талантливый городской деятель. Его карьера в Христианско-социальной партии строилась на умении говорить с городским большинством простыми, понятными словами: про коммунальные службы, про порядок, про то, что город обязан работать. В публичной памяти это часто остаётся коротким образом: «хозяйственник», «реформатор», человек, который делал Вену более управляемой и удобной.
Городская политика тогда действительно воспринималась почти как инженерия. Успех измеряли вещами, понятными любому горожанину: как работают службы, что происходит с транспортом, насколько надёжны системы. И в этой же биографии рядом существовало другое: Люгер использовал антисемитскую риторику как массовую технологию политической пропаганды, как способ собирать поддержку и удерживать эмоцию «своих». В венском контексте это выглядело особенно опасно: ненависть получала статус политической техники, пригодной для «респектабельной» сцены. Рядом звучали и более радикальные голоса, в том числе Георга фон Шёнерера, и в сумме это сдвигало границу допустимого. Общество привыкало к тому, что обвинение целой группы людей может звучать как будничная часть политической речи.
Есть и важная деталь на уровне государства. Когда христианские социалисты получили сильные позиции в венском муниципальном совете, Люгер стал фактическим главой города, но Франц Иосиф I отказывался утверждать его назначение, и этот конфликт продолжался до 1897 года. В данном эпизоде чувствуется атмосфера времени: с одной стороны, понимание токсичности антисемитской кампании, с другой стороны, давление массовой политики, которая требовала уступок. Это напоминает мне и тот факт, что, хотя на недавних выборах в парламент страны победила FPÖ, президент Австрии долго искал варианты и компромиссы, чтобы не давать этой партии мандат на формирование правительства.
Но вернёмся к истории конфликта. Справедливости ради нужно отметить ещё один исторический момент. Реакции еврейской среды в монархии тоже были разными. Кто-то продолжал верить в ассимиляцию и силу права; кто-то делал другой вывод: одних законов и личных усилий часто недостаточно, когда ненависть становится выгодной. В этом расхождении мнений появляется Теодор Герцль: опыт жизни и работы в Вене, столкновение с публичным антисемитизмом и политическими кризисами конца века подтолкнули его к формулировке политического сионизма. В 1896 году публикуется «Еврейское государство», в 1897-м проходит первый сионистский конгресс — дорога, которая позже приведёт к созданию Израиля. Для меня это важный показатель климата.эпохи: антисемитизм существовал не на периферии, а в центре европейской политики, а последствия оказались историческими.
Отсюда становится яснее, почему механика «назначить виноватых» так опасна. Она редко выглядит как голая агрессия. Чаще она приходит под видом «здравого смысла», «защиты нормальных людей», «борьбы за порядок», «простого решения». В этом и коварство: ненависть может соседствовать с практической эффективностью, а политик с репутацией «человека дела» способен параллельно расширять пространство для коллективной вражды. Затем включается предсказуемая последовательность: лидер и окружение присваивают себе право говорить «мы», несогласных отправляют в категорию «они», публичная речь грубеет, и общество начинает жить в режиме подозрительности.
И вот я стою у памятника, который сегодня реконструируется. В этой истории меня интересует прежде всего подход. Город признаёт, что у него есть болезненные страницы, и предлагает способ разговора о них, рассчитанный на публичное пространство. Тема остаётся на виду; меняется форма, в которой её представляют; появляется попытка удержать разговор в человеческих пределах.
Сегодня, после 8 лет в эмиграции, я думаю о компромиссе как о навыке взрослой жизни. Он редко приносит ощущение победы. Он сохраняет пространство, где можно продолжать жить вместе тем, кто смотрит на историю по-разному. Вена пытается делать такие решения будничными: через процедуру, через разговор, через ясную публичную форму. Цена — медленный темп и неизбежное недовольство кого-то из сторон или даже всех участников спора. Выгода — то, что дискуссия остаётся живой, не превращается в молчание или в истерику.
После прогулки я шёл с очередным подтверждением того, что демократия — это не только парламент и выборы, а ещё и то, как власть пытается быть арбитром между разными точками зрения, не беря на себя роль высшей силы. Это сложно и не начисляет никаких политических очков, но даёт возможность сосуществовать противоположным точкам зрения.
