«Все россияне, живущие или эмигрировавшие из неё, виноваты в этой ужасной войне» — так можно интерпретировать этот материал ещё до прочтения содержания текста. Могу сказать, что восприятие каждого человека — очень личная система мер и ценностей, за которую может отвечать только он сам, то есть читатель. В сегодняшнем материале я хотел бы поднять куда более сложную для меня тему. Она, скорее, про умение рефлексировать, смотреть на себя со стороны, а также искренне желать сделать всё, чтобы избавиться от имперского восприятия как себя, так и мира. В первую очередь эта статья обо мне самом, о моих мыслях выводах, но также о собственных наблюдениях за другими русскоязычными соотечественниками, сегодня живущими в самых разных странах и сохраняющими некоторые черты того самого имперского русского мира, который, как самый крепкий алкоголь, меняет представление о реальности.
Эпиграф: «Портреты сняли и оставили, но гвоздик в стеночке оставили».
Довольно часто я общаюсь с россиянами, которые давно выступают против Путина, осуждают войну в Украине, читают независимые СМИ, помогают политзаключённым и в целом считают себя людьми либеральных и демократических взглядов. Их возраст и национальность, достаток и место жительства могут быть совершенно разными. И всё же в разговорах с ними я периодически замечаю вещи, которые меня вначале удивляют, а позже я понимаю, что те же самые черты характера или восприятия жизни могут быть и у меня.
Например, человек может час рассказывать о преступлениях путинского режима, а затем совершенно спокойно сказать: «Не, ну, ты сам знаешь, это же адыгейцы/армяне/евреи». Или он называет жителей Кубани «кубаноидами». Он может возмущаться российским шовинизмом и через несколько минут снисходительно рассуждать о народах Кавказа или каких-нибудь хантах и манси, которым «не нужны музеи, так как это просто трата бюджетных денег! Ведь особой культуры там нет».
А как жители России стали себя вести в независимых странах Кавказа, которые приняли их и дали им возможность жить там хотя бы какое-то время? Сколько высокомерия я видел в интернете по поводу того, что кому-то из России нужно оформлять «некоторые бумажки» в Казахстане\Грузии\Армении, где не все говорят на чистом русском языке. Вряд ли их послал российский диктатор.
Есть даже те, кто буквально пышет ненавистью к Путину, поддерживает Украину и одновременно практически требует от украинца говорить с ним на русском языке, замечая, что «мы все один большой народ». Звучит как издёвка!
Сам вопрос уже предполагает определённую систему координат и некой иерархии. «Русский язык» остаётся в центре, а украинец почему-то должен объяснять своё отношение к этой теме во время войны. И каждый раз у меня возникает один и тот же вопрос. Насколько далеко вообще уходит человек от путинской России, если Путин ему уже отвратителен, а привычная картина великой России по-прежнему кажется естественной?
Я всё больше склоняюсь к мысли, что антипутинизм сам по себе говорит только об отношении к одному человеку и его режиму. Он ничего автоматически не меняет в представлениях о государстве, его размере, устройстве, отношениях между центром и регионами, русской культуре и других народах. Можно ненавидеть диктатора и продолжать любить империю как часть собственный идентификации. Повторюсь, я говорю о ситуациях, где жители из РФ, которые против Путина и войны, вели себя буквально так же, как и тот, против кого они выступали, даже не замечая собственного поведения.
Крым как важный тест для меня
Особенно остро я почувствовал это в 2014 году после аннексии Крыма. Произошёл силовой захват территории соседнего государства. Для меня уже тогда эта история выглядела предельно опасной. Если сегодня государство решает, что может силой взять чужую территорию, завтра тот же принцип обязательно будет применён ещё где-нибудь. Но для моих знакомых, кто называл себя оппозиционером, казалось совершенно нормальным уже после аннексии Крыма ехать и «праздновать» это вместе с Путиным.
Я хорошо помню, насколько странными оказались реакции даже в среде, которую я тогда считал российской оппозицией. Борис Немцов был среди тех, кто сразу выступал против аннексии и предупреждал о последствиях. Но многие другие пытались каким-то образом совместить критику Путина с желанием всё-таки сохранить Крым за Россией. Очень показательной для меня была позиция Алексея Навального. Он признавал, что Крым был захвачен с нарушением международных норм, но одновременно говорил, что в обозримом будущем полуостров останется частью России, и предлагал новый референдум. И вот здесь для меня появляется тот самый внутренний конфликт.
Если территория захвачена незаконно, почему Россия продолжает рассматриваться как сторона, которая должна решать её дальнейшую судьбу? Почему даже после признания самого факта нарушения следующим шагом становится поиск способа сохранить приобретение? Я тогда впервые особенно ясно увидел, что противостояние Путину и отказ от имперской логики существуют совершенно отдельно друг от друга. Но главное, я осознавал, что ещё несколько лет назад я не понимал, зачем вообще нужны границы между странами бывшего союза.
Великая Россия как ценность сама по себе
Стоит заговорить даже с крайне либеральными россиянами о возможном распаде России или о серьёзном расширении самостоятельности регионов, и довольно часто почти сразу возникает тревога. «Как это Россия распадётся?» — сама постановка вопроса воспринимается чуть ли не как угроза.
И мне всегда хочется понять, что именно в этой мысли так пугает? Судьба людей, которые живут в регионах? Возможные конфликты? Экономические последствия? Вопросы безопасности? Всё это действительно важно и заслуживает отдельного разговора. Но иногда за тревогой чувствуется совсем другое — страх перед самой мыслью, что Россия может стать меньше.
Почему размер государства вообще должен восприниматься как достоинство? Почему количество квадратных километров на карте способно добавлять мне как гражданину чувство собственного величия? Предположим, Ханты-Мансийский автономный округ однажды получит гораздо больше самостоятельности. Что конкретно потеряет от этого человек, живущий в Москве? Почему его настолько эмоционально волнует контроль над регионом, расположенным за тысячи километров?
И здесь возникает ещё более неприятный вопрос. Нас действительно волнует благополучие людей, которые там живут, или сама возможность перестать распоряжаться территорией, её ресурсами и политическим будущим? Такие темы почему-то до сих пор звучат почти кощунственно. Территориальная целостность России воспринимается как безусловное благо, которое уже не требует объяснений. Будто огромный размер страны сам по себе является ценностью, а любое уменьшение автоматически означает поражение и унижение.
Мне кажется, именно на такие реакции особенно важно смотреть внимательно — и в окружающих, и в самом себе. Причём подобное отношение легко выходит за пределы современной российской территории. Его можно заметить и в разговорах об Армении, Грузии, Азербайджане, Казахстане и других странах бывшей империи и Советского Союза. Их до сих пор нередко воспринимают в качестве естественного продолжения российского пространства как территории, которые формально существуют отдельно, но будто бы всё равно должны оставаться в особой орбите Москвы.
Часто это проявляется очень просто — в удивлении, когда соседняя страна проводит собственную политику, выбирает других союзников или просто отказывается учитывать интересы России как что-то само собой разумеющееся. И тогда отчётливо видно, насколько глубоко сидит представление о государстве, у которого, как когда-то любили говорить, «нет границ».
Особенно интересно наблюдать за тем, как тема возможного распада России звучит даже в независимых и оппозиционных СМИ. Люди, годами критикующие Путина, войну, репрессии и авторитарную систему, нередко говорят о распаде страны почти как о главной катастрофе, которую необходимо избежать любой ценой. Иногда это звучит буквально как предупреждение зрителю. Если всё пойдёт слишком далеко, Россия может развалиться. Само это слово уже должно испугать. И мне здесь снова становится любопытно, почему именно такой аргумент работает настолько эффективно? Наверное, журналисты прекрасно понимают свою аудиторию. Они знают, что для огромного количества россиян мысль об изменении или уменьшении страны воспринимается почти физически болезненно. Можно потерять выборы, можно потерять экономический рост, можно годами жить при плохих институтах, но территориальный вопрос ощущается как что-то почти непереносимое.
Получается, что Путина можно отвергнуть, а представление о большой и обязательно неделимой России сохранить почти без изменений. Вероятно, именно здесь и проходит одна из самых сложных границ между антипутинизмом и настоящим отказом от имперского мышления. И вот тут мне снова хочется задать тот же вопрос. Если мы действительно говорим о демократической России будущего, готовы ли мы признать за другими странами и народами то же право на самостоятельность, которое требуем для себя?
Москва, которую мы привыкли воспринимать как норму
С Москвой происходит примерно то же самое. Люди приезжают в столицу, смотрят на новые станции метро, благоустроенные улицы, огромные парки, развязки и бесконечные инфраструктурные проекты, совершенно искренне восхищаясь. И, надо признать, там действительно есть чем восхищаться.
Но следующий вопрос возникает гораздо реже. Почему именно здесь сконцентрировано столько ресурсов? Почему Москва должна резко отличаться от большинства российских регионов? Почему огромная часть политической, культурной, профессиональной и финансовой жизни страны оказалась собрана практически в одном городе?
Красивое московское метро легко превращается в доказательство успешности всей России. При этом отсутствие сопоставимой инфраструктуры в десятках других городов воспринимается почти как естественный порядок вещей. Будто так и должно быть: здесь — новые станции, гранит, парки и бесконечное благоустройство, а где-то далеко можно ещё немного подождать.
Я вырос на Кубани и хорошо знаю это отношение центра к регионам. Провинцию удобно слегка высмеивать, изображать менее образованной, менее современной, немного комичной и отсталой. Потом можно объяснить её жителям, что важные решения всё равно принимаются где-то далеко от них. Ресурсы постепенно уходят наверх, политическая самостоятельность сокращается, а людям в конце предлагают приехать в Москву и посмотреть, какой прекрасной Россия всё-таки умеет быть.
Самое удивительное, что эти вещи часто существуют в сознании совершенно отдельно друг от друга. Человек восхищается столицей и почти не задаётся вопросом, откуда взялась такая огромная разница между ней и остальной страной? А мне теперь как раз всё чаще хочется связывать одно с другим.
Россия больна собой, но пытается лечить других
Есть ещё одна привычка, которую я замечаю почти в каждом разговоре о российских проблемах. Стоит начать обсуждать что-то неприятное, как через несколько минут обязательно появляется другая страна: Америка, Украина, Великобритания, вся Европа.
«А вы видели американский госдолг?»
«А сколько войн начала Америка?»
«А британская империя была лучше?»
Когда-то я и сам рассуждал примерно так. Потом начал всё чаще замечать, насколько странно устроен этот аргумент. Если мы говорим о России, зачем мне в этот момент Америка? Как преступления другой страны меняют то, что происходит с моей собственной?
Я родился в России, прожил там большую часть жизни и вырос внутри этой культуры. Многие привычки, реакции и способы смотреть на мир я тоже получил оттуда. Поэтому мне гораздо интереснее разбираться именно с этим опытом, стараться понять, откуда в нас появились определённые представления о власти, государстве, соседях и собственном месте в мире. Чужие ошибки в этом никак не помогают. Они только дают возможность на время перестать смотреть на себя.
Мне кажется, в этом и заключается одна из самых неприятных особенностей подобных разговоров. Вместо вопроса «что у нас произошло и почему?» очень быстро появляется другой: «а разве у них лучше?»
Но ведь взрослый разговор вообще не требует безупречного собеседника. Мне не нужен идеальный американец, англичанин или украинец, чтобы признать собственную ошибку. Мне не нужно доказывать, что кто-то ещё хуже, чтобы увидеть проблему у себя.
Особенно хорошо я начал понимать это после переезда в Австрию. Здесь постоянно сталкиваешься с обществом, которое тоже имеет сложное имперское прошлое, тяжёлую историю и множество собственных ошибок. Но современная австрийская жизнь почти не строится вокруг необходимости ежедневно оправдывать это прошлое или доказывать соседям своё превосходство.
Наверное, именно этого мне иногда не хватает в российских разговорах — способности хотя бы ненадолго оставить весь остальной мир в покое и посмотреть только на себя. Без Америки. Без Украины. Без Великобритании. Просто на Россию.
Величие, за которое почему-то всегда должен кто-то платить
У Жванецкого была точная шутка о величии и голоде. Она смешная ровно до того момента, пока не начинаешь замечать, насколько часто государственное величие действительно предлагается человеку как компенсация за совершенно бытовые лишения. Можно годами жить с плохими дорогами, слабой медициной и ветшающей инфраструктурой, но при этом гордиться тем, что страна огромная, сильная и способна заставить других с собой считаться. В такой системе сама повседневная жизнь человека словно отходит на второй план. Главное, чтобы на карте всё выглядело внушительно, армия была большой, а окружающие ощущали страх или уважение. «Россия связана по периметру», а что внутри словно не важно.
При этом достаточно посмотреть на многие небольшие европейские страны, чтобы увидеть совсем другую модель. Дания, Нидерланды, Швейцария, Норвегия не пытаются доказывать собственную значимость количеством соседей, на которых они способны влиять. Их успех гораздо заметнее в другом — в качестве дорог, общественного транспорта, медицины, образования, безопасности и обычной городской среды. И мне всё чаще кажется, что именно здесь проходит очень важная граница. Государство может тратить силы на поддержание образа собственного величия, а может вкладывать их в жизнь людей.
В российской традиции слишком часто выбирали первое. Человеку предлагали гордиться страной вместо того, чтобы сделать его собственную действительность удобнее, спокойнее и безопаснее. И самое удивительное, что многие соглашались на эту сделку добровольно. Наверное, поэтому российское величие так часто требует жертв. Ему всё время нужен тот, кто заплатит за это своей бедностью, временем, безопасностью или будущим.
Маленькая империя внутри каждого простого решения
Имперская логика проявляется далеко за пределами международной политики. Иногда её гораздо легче заметить в самых обычных бытовых ситуациях, где человек вообще не думает ни о государстве, ни об идеологии.
Образовалась пробка. Один водитель будет стоять вместе со всеми, другой попробует объехать очередь по встречной полосе. Если его остановит полиция, следующая мысль может быть уже не о том, почему он нарушил правило, а о том, кому позвонить, какую корочку показать и можно ли каким-то образом договориться. Главной удачей становится возможность получить личное исключение. Именно это меня всегда поражало сильнее всего. Плохое правило может продолжать существовать. Неудобная система может оставаться такой же неудобной. Главное, чтобы лично мне удалось найти в ней лазейку и оказаться немного выше остальных.
Наверное, поэтому в России так долго существовало почти уважительное отношение к человеку, который «умеет решать вопросы». Он знает нужных людей, способен договориться, ускорить очередь, обойти запрет или добиться того, что обычному человеку недоступно. Такая способность воспринимается почти как талант. Но за ней скрывается довольно неприятная логика. Вместо желания сделать правило справедливым для всех появляется стремление попасть в число тех, кому разрешено его не соблюдать. И эта привычка постепенно становится политической.
Мы часто спорим о том, кто именно должен оказаться наверху. Нужен честный президент, умный губернатор, порядочный чиновник, человек, который наконец начнёт пользоваться огромными полномочиями правильно. Гораздо реже возникает другой вопрос: почему мы вообще так охотно верим, что огромные полномочия должны находиться в чьих-то руках? Наверное, именно поэтому смена конкретного человека у власти иногда кажется достаточной реформой. Нам психологически проще представить хорошего начальника, чем систему, в которой начальник просто не сможет распоряжаться чужой жизнью по своему усмотрению. И вот здесь бытовая привычка «договориться» неожиданно соединяется с политикой. В обоих случаях человек пытается занять более выгодное место внутри существующей конструкции, вместо того чтобы спросить, почему сама конструкция устроена именно так.
На мой взгляд, это один из самых устойчивых следов имперского сознания. Стремление быть ближе к центру силы оказывается сильнее желания сделать так, чтобы центр силы вообще перестал определять судьбу всех остальных.
Портрет сняли, а гвоздик оставили
Мне кажется, эта старая шутка про снятый портрет и оставленный в стене гвоздик точно описывает российскую политическую привычку. Мы умеем разочаровываться в конкретном человеке. Гораздо сложнее отказаться от самой идеи, что наверху обязательно должен находиться кто-то сильный, умный и правильный, кто однажды наведёт порядок. Поэтому смена власти легко превращается в ожидание нового хорошего хозяина. Портрет меняется, а место для него остаётся прежним.
И, наверное, самый важный вопрос начинается именно здесь. Если однажды Путина действительно не станет, мы захотим построить другую систему или просто станем искать человека, которого можно повесить на тот же гвоздик? Ведь когда-то и Путин не хотел «забирать Крым», но что-то пошло не так, и теперь страдают люди в Украине.
Возможна ли либеральная империя?
Наверное, именно здесь для меня возникает главный вопрос. Можно представить Россию будущего с честными выборами, независимыми судами, свободными СМИ и сменяемой властью. Но если при этом сохраняется прежняя привычка смотреть на регионы и соседние народы сверху вниз, считать огромную территорию самоценностью и бояться любой реальной самостоятельности, то насколько глубоко вообще произошли перемены?
Можно убрать Путина и сохранить имперскую логику. Можно сделать систему мягче, современнее и приличнее внешне, но оставить в её основе ту же идею — кто-то в центре по-прежнему лучше знает, как должны жить остальные. И поэтому мне всё сложнее представить демократического оппозиционера, который одновременно остаётся имперцем. В какой-то момент приходится выбирать. Демократия требует признать за другим право быть самостоятельным. Империя начинается там, где это право считают опасным.
Я тоже вырос внутри этой системы
Мне важно не превращать этот текст в обвинение каких-то абстрактных «русских». Я сам вырос в той же среде и прекрасно знаю многие из этих реакций по себе. Мне тоже знакомо желание защищаться, когда кто-то говорит неприятные вещи о России. Я тоже ловил себя на автоматических оценках людей, регионов и соседних стран. Какие-то из этих привычек становятся заметны только тогда, когда начинаешь смотреть на себя чуть внимательнее. Наверное, именно поэтому для меня данная статья в первую очередь о рефлексии. Мне интересно замечать в себе то, что раньше казалось совершенно естественным, и постепенно разбираться, откуда это взялось.
Эмиграция дала мне возможность посмотреть на многие привычные представления со стороны. И чем дольше я это делаю, тем меньше мне хочется объяснять себе мир через величие страны и тем больше — через достоинство отдельного человека.