4 года назад мир раскололся по той линии, что раньше многие считали невозможной. С тех пор война стала фоном, к которому привыкнуть нельзя, но люди всё равно привыкают. И в этом одна из самых горьких перемен. Сама реальность остаётся чудовищной, а язык вокруг неё постепенно обрастает привычками, удобными формулами, защитными шутками, напускной бравадой, пустыми фразами, экономящими нервную систему тому, кто их произносит.
За эти годы я видел, как люди меняют позиции так же легко, как меняют аватарки. Кто-то уезжал резко, в порыве, а затем возвращался и объяснял это разочарованием в Европе, в соседях, во «всём мире». Кто-то начинал с осторожного сочувствия и довольно быстро уходил в грубую лояльность силе, в удовольствие от унижения, в азарт толпы. Кто-то держался за привычную биографию и за деньги, стараясь одновременно сохранять репутацию и не терять доступ к знакомой жизни. Кто-то жертвовал собой, не имея ничего, растворяясь в море боли и несправедливости. В этом наборе реакций нет ничего загадочного. Война выталкивает из людей то, что и так было внутри, лишь делая это видимым.
Самое неожиданное для меня оказалось в другом. Больше всего человеческой выдержки, прямоты и тепла я встретил у украинцев, с которыми общался все эти годы. Много раз разговор мог бы свернуть в обвинение или в усталую ненависть, но люди оставались понимающими и честными. Они говорили о своём, защищали своё, спорили, объясняли, отстаивали границы. И при этом сохраняли способность видеть во мне человека, а не мой руzzкий паспорт. Я никогда не воспринимал это как обязанность, тем более как «великодушие». Для меня это как редкое, зрелое достоинство, которое в такие времена становится настоящей опорой.
Параллельно среди русскоязычных, включая тех, кто давно уехал, часто разворачивалась странная игра. Трагедия служила удобным экраном, на который люди проецировали комплексы, обиды, желание выглядеть нравственным судьёй. Белое пальто надевали быстро, держали его крепко, а затем использовали как пропуск к праву общаться свысока. Не все, не всегда, не постоянно, но достаточно, чтобы об этом говорить. В результате таких крайностей восприятия через собственные комплексы и обиды возникал мир, где все ссорятся и почти никто не приближает развязку. Ссора даёт иллюзию контроля, чувство значимости, короткий прилив силы. А дальше остаётся выжженная земля отношений.
Фраза «не всё так однозначно» для меня стала маркером этого механизма. В ней удобно спрятать страх, выгоду, усталость, нежелание думать и отвечать за собственные слова и поступки. Она звучит как приглашение к «сложности», но чаще работает как «крышка» на разговоре. За ней редко следует интерес к фактам, последовательность, готовность назвать виновного и жертву, чаще — желание прожить день без внутреннего конфликта.
4 года войны добавили ещё один тяжёлый слой. Стыд и бессилие превращаются в хроническое напряжение. Утренние новости становятся неким тошнотворным ритуалом, который одновременно притягивает и отравляет как самая настоящая зависимость. Ты читаешь, замираешь, пишешь тем, кого знаешь, ждёшь ответа, и даже когда ответ приходит, облегчение толком не наступает, а возвращается стыд. Это истощает. Это делает людей резкими. Это делает людей подозрительными. И в таком состоянии особенно легко вырастает агрессия, которой так удобно управлять.
Пока люди спорят, политические технологии работают. И за 4 года я всё яснее вижу одну закономерность. Когда у общества много тревоги, когда будущего мало, когда управленческая работа требует терпения и компетенции, на поверхность, как герпес, вылезает популизм. Он приходит в разных образах, с разными лозунгами, на разных языках. Но внутри у него похожий механизм. Он продаёт эмоцию вместо решения.
В России этот механизм доведён до предела. Образ внешнего врага стал универсальным объяснением любых провалов, как в оруэлловском «Скотном дворе». Запад в официальном языке путинской России превратился в удобную причину бед, а внутренняя критика страны превратилась в признак измены. В какой-то момент власть начала говорить от имени народа так, будто государство, общество и руководство полностью совпадают. Этот приём старый, его знают все тоталитарные машины. Когда лидер и государство срастаются в одну фигуру, любое несогласие автоматически становится «ударом по родине». Это приучает людей к мысли, что сомнение является преступлением, а лояльность — добродетелью.
Мне особенно тяжело наблюдать, как этот язык проникает в личные отношения. За 4 года я привык к тому, что для части знакомых я «предатель» просто по факту эмиграции и несогласия с развязанной Россией войной. Привыкнуть к этому до конца невозможно, но человек учится жить в новой реальности. И ещё он учится видеть цену этого общения. Язык ненависти разрушает дружбу, семьи, способность разговаривать, слышать и слушать. Он превращает человека в функцию, а разговор — в проверку на лояльность навязанным ценностям.
Устали все, и я даже боюсь представить, как сегодня устала от такого агрессивного соседа сама Украина. Уверен, что очень сильно, но она продолжает сопротивляться, бороться, стоять стеной и защищать остальной мир.
Вижу и другое. Европа тоже устала. В таком состоянии появляется соблазн «согласиться» на любой «мир», который обещает сегодня тишину. И вот здесь я сталкиваюсь уже не первый раз с поразительной логикой, произнесённой спокойным голосом из уст местных жителей: «Пусть Украина отдаст часть территории, зато всё закончится». Для моего уха слышать это от австрийцев жутко, особенно с учётом истории XX века. Такая фраза сшивает личное удобство с чужой кровью. Она превращает агрессию в «деталь переговоров» и, что самое странное, делает жертву ответственной за прекращение насилия.
На этом фоне ультраправые силы в разных странах Европы получают отличную подпитку для собственных лозунгов. Они предлагают объяснение, которое легко продать на площади и в социальных сетях. В Австрии примером этого для меня стала FPÖ. Их политический маркетинг страха на деньги Кремля отличная демонстрация того, как политикам хочется власти на любых условиях.
4 года войны показали ещё одну вещь. Авторитарная власть часто похожа на себя в разных странах и в разные эпохи, даже когда идеологии различаются. Здесь есть набор повторяющихся признаков, о которых писали исследователи диктатур и массовых движений. Ханна Арендт, например, описывала, как режимы превращают реальность в поток утверждений, где важна не истинность, а дисциплина согласия. Позже политологи много раз показывали, как персоналистские режимы держатся на сочетании культа лидера, контроля над информацией и мобилизации через страх.
Сравнение с Муссолини и Гитлером в прямом виде всегда требует осторожности. Различаются исторические обстоятельства, институты и масштабы. Но конструкция власти, которая узурпирует право говорить от имени «мы», очень узнаваема в сегодняшней России Путина. Власть строит вертикаль, где лояльность ценится выше компетенции. Она создаёт моральную шкалу, где «свои» получают право на всё, а «чужие» лишаются права на достоинство. Она делает насилие приемлемым, а затем и желательным, потому что оно становится доказательством превосходства, а значит «правды».
Психологически это поддерживается простыми механизмами. Людям тяжело жить в неопределённости, и они хватаются за ясные и простые истории. Людям тяжело признавать бессилие, и они ищут способ почувствовать себя частью большого дела. Людям тяжело выдерживать сложность, и они предпочитают один ответ вместо десяти. Политический популизм с этим работает блестяще. Исследователи вроде Каса Мудде и Яна-Вернера Мюллера подробно писали, что популизм делит общество на «чистый народ» и «порочную элиту», а затем объявляет, что только политики выражают подлинную волю народа. Это порождает моральную монополию, где критика воспринимается как предательство.
Мне кажется, что именно поэтому русскоязычная среда в эмиграции часто остаётся разобщённой. Люди уехали по разным причинам, с разным опытом, уровнем риска и объёмом боли. Кто-то спасался, кто-то искал работу, кто-то пытался сохранить семью. На этом фоне возникает борьба за возможность быть «правильным», которая даёт чувство контроля, но разрушает солидарность. Там, где могла бы появиться общность, появляется внутренний суд. Там, где могла бы появиться поддержка, появляется конкурс на моральный статус. Не буду лукавить, я сам во многом подвержен этому и не горжусь собой и множеством своих поступков.
Самый опасный эффект войны, который я чувствую к 2026 году, связан с будущим. Война когда-то закончится, и это вполне способно открыть цепочку новых конфликтов. Россия с ядерным потенциалом и разрушенными институтами представляет риск для всего мира. Даже «нарисованная победа» способна стать началом внутренней катастрофы. И здесь я снова возвращаюсь к одной простой вещи. Власть, которая живёт сегодняшним днём и держится за него любой ценой, сжигает будущее ради ещё одного года, месяца, недели собственного существования.
Внутри России это сопровождается ожесточением. Поколенческий аспект тоже заметен. Люди, выросшие в советской школе и позднесоветской культуре, часто несут в себе смесь самоуверенности и дефицита знаний. Они легко верят в мифы, потому что это удобно. Они считают себя зрелыми и опытными, потому что возраст даёт ощущение права учить других. И когда такие люди получают власть и боятся её потерять, они почти неизбежно начинают использовать страх и ненависть. Это самый дешёвый ресурс управления. А другого они, собственно, и не знают!
Я не пишу это ради того, чтобы кого-то переубедить одним текстом. Переубеждение редко происходит от одного аргумента. Я пишу это, чтобы сохранить внятность, чтобы оставалось пространство для человеческого разговора, где слово «мир» означает безопасность и свободу, а не капитуляцию жертвы перед агрессором, чтобы оставалось пространство, где украинцев не превращают в проблему чужих стран, чтобы оставалось пространство, где русскоязычные люди могут разговаривать друг с другом без желания унизить и победить.
Самое простое, что можно сделать в такой день, это удержать ясную границу. Война началась как нападение. Война держится на насилии. Война кормится ложью. И война заканчивается только тогда, когда агрессия перестаёт получать награду. Всё остальное является вариациями на тему усталости, страха и удобства.
Я хочу верить, что справедливость окажется сильнее цинизма. Хочу верить, что Украина сохранит свободу и достоинство. Хочу верить, что Россия когда-то вернётся к жизни без культа ненависти и без привычки искать врагов вместо работы над собой. Эти надежды звучат просто. Они и должны звучать просто. Потому что на фоне войны самое ценное, что остаётся людям, — это способность говорить человеческим языком и держать себя в руках, даже когда вокруг слишком много шума, злости и соблазна сорваться в очередную круговую травлю.
