Американский специалист по Восточной Европе Марси Шор с начала войны уже несколько раз ездила в Украину, где каждый раз сталкивалась с «сюрреалистической смесью нормального и ненормального». Из-за нынешней политической ситуации в США Шор переехала в Канаду. В эти дни она приняла участие в украинском литературном фестивале «Книжный арсенал» в Киеве и рассказала STANDARD о своих впечатлениях.
STANDARD: какова была ваша роль на этом международном событии?
Шор: в прошлом году я курировала «Книжный арсенал» вместе с украинским автором и редактором Оксаной Форостиной. В 2026 году я участвовала в нескольких панельных дискуссиях, например, в Beyond the Victim Narrative, посвящённой выдающемуся документальному фильму «Следы» Алисы Коваленко — о женщинах, ставших жертвами сексуального насилия в этой войне. Главная тема года, которую курировал Максим Буткевич, называется «Нести свою свободу». Максим — совершенно исключительный человек: он пережил два года и четыре месяца российского плена и очень глубоко говорит о своём опыте.
STANDARD: в программе указано, что рядом находится бомбоубежище, а в случае воздушной тревоги билет можно использовать повторно…
Шор: здесь все вынуждены жить в ритме воздушных тревог. Я слушала поэтические чтения в бомбоубежище, подписывала там экземпляры своих книг, участвовала в разговорах о феминизме. Ночью были две воздушные тревоги: одна около полуночи длилась примерно час, ещё одна была около трёх утра. А 29 мая было уже три тревоги — к сожалению, они прервали все панели, в которых я участвовала.
STANDARD: что проведение такого фестиваля посреди тяжёлых воздушных атак говорит об украинском образе мышления?
Шор: это Харис Пашович, основатель кинофестиваля в Сараево, в середине 1990-х, во время осады, ответил на вопрос: «Зачем кинофестиваль посреди войны?» Он сказал: «А зачем война посреди кинофестиваля?» Мне кажется, это очень хорошо передаёт и украинское отношение, и мне оно очень близко. Я испытываю перед ним глубокое уважение, и это одна из причин, по которым меня снова и снова тянет в Украину.
STANDARD: какое впечатление у вас сложилось об образе мыслей украинских интеллектуалов и обычных людей под постоянными российскими бомбардировками?
Шор: Они не боятся. Это не мышление страха. Не в том плане, что они легкомысленны, а скорее в том, что они вынуждены жить с этой войной уже больше четырёх лет. Это люди, которые отказываются быть сломленными.
STANDARD: какова общая ситуация?
Шор: мои украинские друзья и коллеги описывают сюрреалистическую смесь нормального и ненормального: в одном-двух предложениях человек может прокомментировать последние ракеты, новый поэтический сборник и фирменную выпечку в определённой кофейной точке. Всё существует одновременно. Это можно рассматривать как вариацию «неравновременности одновременного».
Один друг познакомил меня с Евгением Шибаловым, бывшим солдатом из Донецка, который провёл 7 месяцев в российском плену в Луганске, прежде чем его освободили в рамках обмена пленными. Его книга о пережитом в заключении только что вышла. Евгений изучал лингвистику в Донецком университете. Его прекрасный английский стал поводом для обвинений со стороны российских следователей: они утверждали, что он шпион. С другой стороны, он использовал свой английский, чтобы учить сокамерников ругать похитителей на языке, которого те не понимали. Для других пленных это стало важным психологическим защитным механизмом: единственный английский, который они выучили, состоял из ругательств Евгения.
STANDARD: вы много писали о Восточной Европе. Почему украинцы настолько стойкие? И почему россияне настолько равнодушны?
Шор: это большой вопрос, в каком-то смысле главный вопрос: в чём источник «антропологической катастрофы» в России? Я не думаю, что решающее различие заключается в языке или этничности; множество семей, разделённых российско-украинской границей, свидетельствуют об обратном. Это различие политической культуры, которое за последние десятилетия стало гораздо сильнее. Украина с 1990-х годов изменилась колоссально: отношение к демократии, выборам, гражданскому долгу, гражданскому обществу изменилось кардинально. Опыт революции 2013–2014 годов на Майдане был преобразующим. В гегелевских терминах мы могли бы обратиться к диалектике господина и раба и спросить, почему субъектность возникла именно у колонизированных, а не у колонизатора.
В России существует драматический кризис субъектности — коллективная неспособность людей видеть себя ответственными действующими лицами, которые могут отвечать за решения и поступки. Российский писатель-эмигрант Сергей Лебедев очень убедительно утверждал, что в основе этой патологии лежит отказ столкнуться с преступлениями и ужасами Советского Союза, особенно сталинского прошлого.
STANDARD: есть много сообщений об индивидуальной жестокости…
Шор: в некотором смысле вопрос, занимающий меня больше всего, — это вопрос, который мы находим в самом сердце тьмы, в глубинах человеческой жестокости. Почему российские солдаты берут в плен украинцев — в том числе гражданских, включая пожилых женщин, которые говорят на их языке и могли бы быть их матерями? Почему они привязывают их к доскам и пытают электрическим током? Максим Буткевич, сидевший в той же тюрьме, что и Евгений Шибалов, описывает пытки и насилие в плену как попытку превратить человека в вещь, в объект вместо субъекта; уничтожить «я» похищенного человека. Откуда берётся мотивация для этого? В чём источник такой жестокости? Связано ли это с отсутствием самосознания у самих палачей?
Это перевод новостной статьи австрийского издания. Источник: derstandard.at