Много лет назад, когда я ещё жил в России, меня часто возмущал уровень бытовой агрессии, с которой я сталкивался каждый день. Это проявлялось везде: когда ты за рулём и видишь, как ведут себя водители; когда приходишь на концерт, в кафе, ресторан, магазин; когда едешь в общественном транспорте; когда заходишь в лифт; когда просто гуляешь по улице. Ты неизменно становишься свидетелем поведения, которое выглядит неадекватным и часто агрессивным. Это про власть и иерархию, про желание что-то доказать силой, про привычку давить и, главное, быть как бы над всеми.
И мне ещё до эмиграции казалось, что большинство людей в это втянуто по своей воле. Им будто бы не нравится, но они очень даже вовлечены. Они играют по этим правилам, ищут возможности подняться выше, ищут способы усилить свою власть в данном обществе. Они поддерживают саму «игру» и её правила. Я и сам являлся частью этой среды и, если честно, тоже бывал агрессивным и токсичным. Многие черты, которые я сегодня вспоминаю в себе, мне неприятны. Так что здесь не про тех и других, а в первую очередь про себя.
Тогда мне казалось, что такая черта — часть культуры, часть нашего менталитета. Причём речь не о национальности, а о среде: какой бы национальности человек ни был, он живёт в обществе, и в России наглость, хамство, умение продавить воспринимаются как формула успеха. Более того, если человек поступил некрасиво, но сумел заработать деньги или чего-то добиться, общественная реакция часто такая: «Ну и что? Ты просто завидуешь. Он же добился — значит, молодец». Получается, восхищаться предлагают результатом, а способы уже никого не интересуют — «все средства хороши».
Мне это не нравилось, расстраивало, злило, давило. Долгое время я думал, что люди так ведут себя не всерьёз, изображая уверенность и силу, потому что «так принято». Но потом случился 2014 год — события вокруг аннексии Крыма. Я видел, как много людей в моём окружении на Кубани, в регионе рядом с Крымом, поддерживали действия власти. Радовались даже те, кто до этого казался оппозиционно настроенным. Меня же событие, связанное с оккупацией Крыма, повергло в шок и тяжёлое состояние, потому что в этом акте государственной агрессии я увидел подтверждение того, что раньше казалось мне недопустимым: прав тот, кто сильнее. И уже неважно, что он говорил и обещал вчера, как поступал, какие давал гарантии. Если сегодня он сильнее, он делает что хочет.
В этом смысле та бытовая агрессия, которую я видел вокруг, и ситуация с Крымом сложились для меня в одно и сформировали желание покинуть Россию. Важно отметить, что в тот момент уехать я хотел не от власти, а от людей, от общества. Власть, как мне казалось, в любой стране бывает сомнительной, а вот общество — это те, с кем ты живёшь каждый день. И тогда я всерьёз думал, что в России люди просто такие, им удобно так жить.
Уже после переезда в Австрию я много раз говорил об этом с австрийцами, итальянцами, испанцами, немцами и людьми из других стран. Я рассказывал, что мне в России было дискомфортно прежде всего из-за уровня агрессии в быту. И часто слышал в ответ: «Да, у нас тоже так было». Мне говорили, что и в их странах агрессии присутствовало много, что особенно тяжёлым был период после Второй мировой войны, что последствия нацистской политики и культуры насилия ещё долго жили, например, в австрийском обществе.
Но у меня всё равно не было уверенности в правоте этих слов, ведь, возможно, таким было лишь восприятие местных жителей. Мне стоит честно признаться: я был убеждён, что быть настолько агрессивными — это именно черта россиян. Я замечал, как ситуация менялась ещё до войны, как год за годом становилось хуже, и как после начала войны всё лишь усилилось.
И вот уже тогда я начал обращать внимание на некоторые важные моменты, прояснившиеся в моей голове только в эмиграции, — на то, сколько агрессии было в медийном пространстве, связанной с властью. Телешоу, ток-шоу, вечерние эфиры, сериалы, даже юмор — всё звучало грубо, хамски, агрессивно. Даже бесконечные сериалы про ментов и бандитов держались на том же ощущении: сила, давление, унижение, превосходство и, конечно же, хитрость.
Тогда я решил проверить, есть ли в научной литературе исследования о том, как государственная пропаганда влияет на рост агрессии в обществе, на культ силы и на убеждение, что «сильный всегда прав». И я обнаружил огромное количество материалов и работ, которые неожиданно многое расставили по местам и приоткрыли глаза на то, что раньше казалось просто «характером народа».
Когда я начал читать про то, как общества привыкают к жёсткости, то увидел, что мои ощущения давно описаны в науке. Канадский психолог Боб Алтемейер в книге Right-Wing Authoritarianism (1981) собрал модель, где рядом стоят три вещи: подчинение «правильной» власти, требование единомыслия и агрессия к тем, кого власть обозначает как опасных, чужих или предателей. Важно даже не то, как именно он это назвал, а сам принцип. Агрессия начинает восприниматься как допустимая, потому что её как будто санкционировали сверху, и она постепенно превращается в форму лояльности общества.
Также я наткнулся на исследования про то, почему люди так легко принимают мир «по вертикали». Фелисия Пратто, Джим Сиданиус и их коллеги в статье Social Dominance Orientation (1994) ввели показатель, который измеряет предпочтение неравенства между группами. Позже Сиданиус и Пратто развили это в книге Social Dominance (1999). В такой логике иерархия выглядит естественной, а доминирование начинает казаться нормой, почти моральным порядком. Человеку проще уважать силу, чем правило, и проще оправдать грубость, чем признать её проблемой.
Политические психологи показывают, как страх и потребность в определённости толкают людей к жёстким установкам. В обзорной статье Political Conservatism as Motivated Social Cognition (2003) Джон Джост, Джек Глейзер, Арие Круглянски и Фрэнк Саллоуэй собрали большой массив данных и описали, как мировоззрение «порядок превыше всего» часто питается экзистенциальной тревогой и стремлением к закрытости. Это особенно заметно в периоды, когда общество разогревают идеей угрозы и постоянной осады.
Описанную механику точно связывает Джон Даккит. В работе A Dual Process Cognitive-Motivational Theory of Ideology and Prejudice (2001) и в последующих публикациях он описал два маршрута. Один строится вокруг восприятия мира как опасного и ведёт к ожиданиям «сильной руки». Второй строится вокруг восприятия мира как конкурентного и подталкивает к принятию доминирования и презрению к слабому. При прочтении данной информации я поймал себя на простой мысли: «враги вокруг» и «кто сильный, тот прав» часто идут рядом, и это не случайный набор привычек.
Отдельно я держу в голове объяснение того, как человек привыкает к жестокости и перестаёт чувствовать внутренний запрет. Альберт Бандура в статье Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities (1999) описал механизмы морального расцепления. Насилие переименовывают, последствия обесценивают, ответственность размывают, жертву объявляют виноватой. В результате человек может поддерживать и повторять то, что раньше воспринималось как морально неприемлемое, и при этом искренне считать себя порядочным.
На этом месте почти неизбежно всплывает тема дегуманизации. Психолог Ник Хэслам в обзорной статье Dehumanization: An Integrative Review (2006) показал, что дегуманизация бывает разной. Иногда людей делают «животными», иногда превращают в «механизмы», лишая их человеческой природы. В обоих случаях снижается эмпатия и растёт готовность терпеть унижение, запреты и насилие. Ненависть редко появляется как взрыв. Она чаще становится привычкой, когда её делают социально удобной и морально оправданной.
И вот здесь я впервые увидел, что разговор о России можно вести не через «национальный характер», а через логику власти и среды. Историки, которые подробно разбирали диктатуры ХХ века, постоянно возвращаются к одному и тому же механизму. Режимам, которые строят власть на страхе и мобилизации, нужна управляемая агрессия. Она делает общество более послушным, сужает пространство для сомнения, упрощает картину мира и создаёт моральное оправдание для насилия. Агрессия перестаёт выглядеть как срыв, она превращается в норму поведения и в знак принадлежности к «правильной» стороне.
Американский историк Клаудия Кунц в книге The Nazi Conscience (2003) показывает, как нацистский режим шаг за шагом собирал моральную картину, в которой преследование «нежелательных» групп воспринималось многими обычными людьми как допустимое и даже «правильное». Её ключевой вывод в том, что нацизм работал не только страхом и полицией. Он создавал этическую оболочку для жестокости, где исключение людей из круга сочувствия выглядело как дисциплина и ответственность, а не как падение.
Историк Джеффри Херф в монографии The Jewish Enemy: Nazi Propaganda during World War II and the Holocaust (2006) разбирает нацистскую пропаганду военного периода как систему, которая держалась на образе врага и конспирологической логике. Антисемитизм там выступал не отдельным предрассудком, а центральной осью мировоззрения, объяснявшей войны, кризисы и «угрозы» через идею тайного противника. Такой язык и такая логика постоянно подпитывали чувство осады и мести, делая агрессию эмоционально понятной и социально оправданной.
Ян Кершоу в исследовании The «Hitler Myth»: Image and Reality in the Third Reich (1987) показал, как образ «спасителя» строился через постоянную поляризацию. Общество приучали мыслить категориями «свой» и «враг», где враг становится источником всех бед. Культ лидера и культ единства подпитывались представлением о внешней и внутренней угрозе. В такой системе человек начинает считать агрессию элементом защиты, а сомнение выглядит как предательство.
Отдельный и очень наглядный пример того, как режим превращает агрессию в массовое действие, историки рассматривают на материале погрома 9–10 ноября 1938 года. Американский историк Алан Штайнвайс посвятил этой теме и книгу Kristallnacht 1938 (2009), и главу Kristallnacht в The Cambridge History of the Holocaust под редакцией Марка Роузмана и Дэна Стоуна (публикация главы 2025). Он показывает, как насилие получило политический сигнал и фактическое разрешение, а затем стало публичным спектаклем унижения и разрушения, который одновременно проверял реакцию общества и закреплял новую норму допустимого.
Если расширить угол, становится видно, что похожая логика встречается и в других диктатурах, где нацизма как идеологии не было, а инструмент оставался узнаваемым. Итальянский фашизм Муссолини часто описывают как режим, который легитимизировал насилие как часть «национального возрождения». Историк Эмилио Джентиле в книге The Sacralization of Politics in Fascist Italy (1996) показывает, как политика превращалась в квазирелигию с ритуалами, культом силы и моральной риторикой, оправдывавшей нападения на «врагов нации». Культуролог Симонетта Фаласка-Зампони в книге Fascist Spectacle (1997) разбирает фашизм как производство массового зрелища, где эстетика силы и коллективные эмоции подменяют критическое мышление.
При этом насилие в Италии не оставалось хаотичной уличной дракой. Историк Маттео Миллан в статье The Institutionalisation of Squadrismo: Disciplining Paramilitary Violence in the Italian Fascist Dictatorship (2013) показывает процесс «институционализации» парамилитарного насилия. Режим переводил насилие из спонтанной практики в управляемый инструмент, который можно направлять, ограничивать, использовать для запугивания и дисциплины. Диктатура не просто терпит агрессию, она учится превращать её в технологию управления.
Испанская диктатура Франко даёт ещё один материал для сравнения уже без нацистской символики, но с тем же принципом «внутреннего врага». Британский историк Пол Престон в книге The Spanish Holocaust: Inquisition and Extermination in Twentieth-Century Spain (2012) описывает террор как системную политику «очищения», где противник перестаёт быть политическим оппонентом и превращается в категорию людей, которых можно уничтожать или лишать прав. Историк Майкл Ричардс в исследовании A Time of Silence: Civil War and the Culture of Repression in Franco’s Spain, 1936–1945 (1998) показывает, как страх и репрессии формировали культуру молчания и повседневной осторожности, где агрессия и подозрение проникают в обычные социальные отношения.
Важно и то, что франкистская пропаганда активно использовала конспирологические конструкции. Историк Хавьер Домингес Аррибас в главе The Judeo-Masonic Enemy in Francoist Propaganda (1936–1945) в коллективном томе Global Antisemitism: A Crisis of Modernity под редакцией Чарльза Ашера Смолла (2013) разбирает образ «иудео-масонского врага» как удобный механизм объяснения любых проблем. Такой образ работает в качестве универсального генератора агрессии. Он делает ненависть постоянным состоянием, потому что враг становится вездесущим и невидимым, а значит, борьба с ним никогда не заканчивается.
Когда держишь в голове эти исследования рядом, сходство становится заметным на уровне механизмов, а не на уровне ярлыков. Диктатуры и авторитарные режимы снова и снова строят общество вокруг врага, выращивают ощущение угрозы, нормализуют право силы, приучают к дегуманизации и переводят агрессию в социально одобряемый язык. В таких условиях общество начинает жить, будто грубость и жёсткость являются честностью, а эмпатия и сомнение выглядят слабостью. Это исторический фон, который помогает описывать современность через узнаваемую логику власти и среды.
Мне кажется, важнее всего понять механику, как власть и агрессия начинают подпитывать друг друга и почему в определённые моменты это схватывается так быстро. В таком устройстве общества агрессия перестаёт выглядеть как срыв или случайность. Она становится способом навести порядок, показать свою правоту, подчеркнуть принадлежность к «своим». И чем больше вокруг тревоги и ощущения угрозы, тем легче этот язык воспринимается как единственно реалистичный.
Когда страна избегает разговора со своим прошлым, прошлое возвращается в виде готовых сюжетов. Оно возвращается не как урок, а как набор оправданий и жестов, которые можно включить одним щелчком. Власти даже не нужно изобретать ничего нового. Достаточно достать знакомые интонации жёсткости, знакомую идею «враги вокруг», знакомое обещание «навести порядок», и общество узнаёт это и подхватывает. Так работает привычка жить в состоянии осады. Она делает нас восприимчивыми к любой политике, которая предлагает простое объяснение и простое решение.
Я не хочу превращать это в сказку о добрых странах и не считаю Европу моральным ориентиром по умолчанию. Я вижу другое. Во многих обществах после диктатур и войн всё-таки возникла необходимость заново договариваться о границах допустимого. Не потому что люди там лучше, а потому что цена культа силы стала слишком очевидной. Пришлось заново выстраивать правила, язык, публичные нормы, пришлось хоть как-то отделить силу от права и перестать называть жестокость «эффективностью».
И есть ещё одна очень личная и, мне кажется, узнаваемая вещь. Жёсткая рука удобна. Она экономит внутренние усилия. Она снимает необходимость думать, учиться, спорить, признавать ошибки. Когда тебе предлагают простую картину мира, где есть правильные и неправильные, где надо «пересажать плохих», становится легче. Даже если никто толком не может объяснить, кто эти «плохие» и где проходит граница. Агрессия даёт ощущение ясности и силы, и вместе с ним появляется соблазн жить по принципу «будь наглее, дави, вдруг прокатит».
И здесь у меня появляется мысль, которую раньше я в себе не замечал. Возможно, одна из причин этой восприимчивости — страх признаться себе, что мы могли ошибаться, что страна могла идти не туда, что в прошлом были решения, за которые стыдно, и этот стыд касается не только власти: неприятно признавать это как мысль о себе и о «своих». Когда признание ошибок воспринимается как унижение, включается защита. Мы начинаем оправдываться, огрызаться, закрываться, искать виноватых снаружи. И тогда агрессия снова оказывается самым лёгким способом не смотреть на больные места.
