Есть странное ощущение, которое приходит не в первые месяцы и даже не в первые годы эмиграции. Ты уже перестал сравнивать всё подряд, у тебя есть круг знакомых, рабочие связи, любимые маршруты, привычные правила. И вдруг в какой-то момент ты ловишь себя на мысли, что описываешь местных не как «они», а как систему координат, внутри которой ты сам научился жить. Портрет австрийца в такой точке неизбежно получается неким описанием того, на какие психологические механизмы ты стал чаще опираться, наблюдая за людьми вокруг, и какие черты этого общества начали работать на тебя.

Если пытаться назвать одну способность, которая сильнее всего определяет повседневное поведение австрийца моего круга — условные 30–45, большой город, серьёзная работа, — я бы говорил об их навыке управлять эмоциями так, чтобы они не становились собственностью окружающих. В психологии это различие важно: регуляция эмоций не является синонимом слова подавление. Джеймс Гросс, например, описывал, что люди по-разному вмешиваются в эмоциональный процесс: кто-то меняет ситуацию, кто-то меняет фокус внимания, кто-то по новому пытается взглянуть на смысл, кто-то уже в конце пытается «зажать» выражение. На поверхности эти стратегии выглядят одинаково спокойными, но изнутри они разные. И в Австрии я чаще вижу повседневную грамотность в выборе тактики. Человек не обязан «выплёскивать» всё, что чувствует, прямо здесь, в трамвае, на кассе или в офисном коридоре. Да, такое бывает, но крайне редко. При этом важно понимать, что у жителей есть места и формы, где эмоции получают право на голос, и это не выглядит как нарушение общественного договора.

У многих есть свои каналы для сильных состояний: спорт, горы, соревнование, музыка, поездка на выходные, долгий разговор с другом, терапия, наконец. И в этом я вижу не столько индивидуальный вкус, сколько культурную норму: сильные эмоции допустимы, просто для них выбирают правильное место, чтобы не превращать их в налог для случайных свидетелей. Норберт Элиас когда-то писал о «процессе цивилизации» как о долгой истории самоконтроля, вписанного в социальные отношения. Мне кажется, в современной Австрии этот самоконтроль связан с уважением к границе между «моё» и «общее».

Изнутри это ощущается как форма свободы. Для меня как человека, выросшего в среде, где эмоциональная экспрессия часто служила доказательством силы, резкость — инструментом статуса, а конфликт — способом получить внимание, такой стиль поначалу мог казаться «недоживанием». Но спустя годы ты начинаешь видеть, что спокойствие здесь не равно отсутствие темперамента. Скорее, это зрелая дисциплина: не делать из своего состояния публичный спектакль, если это не необходимо. И в какой-то момент ты сам начинаешь оценивать это не как «вежливость», а как качество среды. Ты можешь быть в плохом настроении и всё равно оставаться профессионалом. Ты можешь сердиться и всё равно не унижать. Ты можешь ошибаться и всё равно не искать виноватого в первом попавшемся человеке. Это меняет не только коммуникацию, но и само ощущение себя.

Однако у этой эмоциональной компетентности есть неожиданный спутник — самоуверенность. Она может казаться логичным продолжением: если ты умеешь держать себя, если ты привык действовать в рамках понятных правил, то у тебя формируется вера в правильность собственного способа выполнять дела. В большом городе это особенно заметно в профессиональной среде: человек получает задачу, обозначает цель, строит план, двигается без лишней драмы. В этом есть надёжность, которую я ценю. Такая уверенность редко выглядит как демонстрация превосходства. Это, скорее, внутреннее ощущение: «если я следую процедуре, если я сделал домашнюю работу, значит, я на верном пути».

Но ровно в этом месте проявляется двусмысленность. Самоуверенность, основанная на привычке к упорядоченному миру, иногда делает человека уязвимым к упрощённым объяснениям там, где мир перестаёт быть упорядоченным. Когда речь заходит о внешней политике, о сложных конфликтах, о многоуровневых мотивациях государств, у части людей включается та же логика, что и в рабочем проекте: «есть проблема, есть простое решение, значит, надо сделать правильный шаг — и система придёт в равновесие». И ты слышишь рассуждения в духе «Free palestine» или «если бы Украина отдала немного своих территорий, то диктатор бы успокоился». В этих фразах редко есть цинизм, но чаще всего абсолютно поверхностные знания. Ещё, как мне кажется, есть вера в управляемость мира, которая в международной политике не всегда работает.

Тут важно быть точным: я не описываю «австрийца» как наивного человека. Я отмечаю напряжение между двумя компетенциями. Внутри страны, внутри институтов, внутри города, где многие процессы действительно устроены как договор и где правила относительно стабильны, вера в рациональность мира является ресурсом. Но когда эта же вера переносится на пространство, где действуют другие стимулы и другие режимы ответственности, она превращается в ловушку. Социальные психологи давно писали о том, как люди защищают ощущение предсказуемости, даже если для этого приходится выбирать объяснения, которые психологически комфортнее, нежели реалистичнее. В терминах Джона Джоста можно сказать, что у некоторых включается система оправдания привычного порядка: легче поверить, что проблема «в ценах на электроэнергию в Австрии» или «в неправильных решениях властей», чем признать, что часть угроз не решается из-за неэффективного довольно бюрократизированного менеджмента частных компаний, рассчитывающих на помощь от государства. И здесь самоуверенность становится не силой, а защитой от тревоги.

Внутренняя политика и экономика для многих, наоборот, воспринимаются как пространство, где можно что-то исправить. Австриец моего круга нередко думает локально и практично: как устроены налоги, что происходит с жильём, почему дорожает жизнь, где государство помогает, а где мешает. В маленькой стране это естественно: масштаб решений понятнее, последствия виднее, разговоры чаще возвращаются к тому, что «здесь и сейчас». Иногда эта локальность воспринимается приезжими как ограниченность горизонта. Но у неё есть достоинство: она дисциплинирует внимание. Ты меньше живёшь абстрактными геополитическими картами и больше — вопросами, которые действительно определяют качество жизни. И это не исключает интереса к миру. Просто интерес к миру чаще приходит через опыт: через поездки, работу в международных командах, личные связи.

За последние годы я вижу больше людей, которые стали чаще путешествовать и меньше бояться «чужого». Это не романтическое открытие, а, скорее, тихое расширение нормы. Вена приучает к многоязычию, к смешанным коллективам, к тому, что сосед может быть из другой страны, и это не сюжет, а фон. И всё же даже у открытых людей остаётся характерная черта: они редко стремятся к драматической самопрезентации. Им не обязательно доказывать, что они «самые прогрессивные» или «самые правильные». Это опять возвращает к эмоциональной экономии: меньше слов — больше действий, меньше деклараций — больше рутинной ответственности.

На этом фоне я особенно ценю одну социальную установку, которая для меня стала почти терапевтической после России. Правила здесь воспринимаются как общий язык взаимодействия. Человек может быть требовательным, иногда даже жёстким, но эта жёсткость обычно направлена не «в тебя», а «в норму». И принципиально то, что многие австрийцы начинают с себя. Это снижает количество микроконфликтов, потому что конфликт перестаёт быть борьбой характеров и становится обсуждением задачи. Социолог Никлас Луман связывал доверие с уменьшением сложности: доверие позволяет жить, не проверяя каждое действие на скрытый смысл. В Австрии я часто чувствую именно это уменьшение сложности. Не всегда, не везде, а, скорее, в самых простых бытовых ситуациях, которые занимают важную часть жизни после работы, где тебе нужно всё время играть в «политические игры». 

Поэтому, когда я говорю, что местные дают мне возможность становиться лучше, то я имею в виду среду, которая поощряет взрослые формы самоуправления. Ты учишься здесь потому что выгоднее быть собранным, полезным, точным, уважительным к общему пространству. Эта выгода не цинична; она просто встроена в повседневность. И постепенно ты начинаешь воспринимать самоконтроль как нечто, что делает твою жизнь легче, а не беднее.

Австрия с каждым годом становится для меня всё интереснее и разнообразнее, а её жители — более понятными и логичными. Да, страна меняет меня, и я этому крайне рад, поскольку сам видел в себе много таких моментов, которые я хотел бы исправить. Так случилось волею судеб, что мы с Юлей оказались в стране, где живут такие интересные люди, у которых мне есть чему поучиться, стать лучше и не потерять себя. А разве это не есть счастливая и поступательная жизнь в современном мире, где ты самосовершенствуешься?

Материалы по теме: 

• Психологический портрет австрийца после 8 лет моей жизни в Австрии
• Портрет жителя Австрии после семи лет жизни в эмиграции
• Наблюдения эмигранта: портрет местного жителя после пяти лет жизни в Австрии
• Портрет местного жителя после четырёх лет жизни в Австрии
• Портрет жителя Австрии после двух лет эмиграции
• Портрет австрийца. Часть вторая.
• Портрет австрийца. Первые наблюдения.